Лаптев посмотрел вслед Койо и уже тише добавил:

— Пока стараемся. Но доходят слухи, что против нас начали игру. Потому прошу тебя: поторопи тайных, или как там их сейчас… комиссаров. Пусть отправят толковых. Что-то назревает.

Царьград.

14 мая 1727 года.

Я уже вовсю стремился отправиться обратно в Петербург. А то еще сочтет кто-то, что царь не собирается возвращаться. Не знаю даже кто может, но как история учит, всегда найдутся смутьяны, еще и бунт учинят.

Не могу сказать, что Царьград мне не нравился. Было в нём что-то и русское — по крайней мере православное, особенно теперь, когда над городом всё чаще звонили колокола христианских храмов, а возле Святой Софии уже не таились люди, осеняя себя крестом.

Было в нём величие, заставлявшее иногда останавливаться посреди галереи Топкапы и просто смотреть на Босфор, на сотни парусов, на серо-голубую воду и далёкие берега Азии.

И было ещё то, что никогда не заставит меня пожалеть о том, что я взял этот город. Все русские солдаты, сложившие здесь головы, будут увековечены.

Уже создавались братские могилы, над которыми должны были поставить настоящие памятники — лучшие, какие только смогут предложить мои скульпторы. А если захотят поучаствовать в конкурсе иностранцы, то и пусть. Мне было безразлично, на каком языке говорит человек, который умеет работать с камнем, если после его работы мать погибшего солдата сможет посмотреть на памятник и понять: её сына здесь не забыли.

Сам же Царьград оставался городом контрастов. Днём на его улицах шумели рынки, у причалов кричали грузчики, пахло рыбой, специями, поднявшимся в цене в несколько раз, еще пахло дымом, морем. Ночью всё менялось.

Иногда издалека доносился одиночный выстрел, потом ещё один, а утром на мой стол ложилась сводка: там зарезали бывшего янычара, здесь кто-то свёл старые счёты с армянским купцом, в другом квартале христианская семья решила припомнить соседям то, что произошло едва ли не при дедах.

Железный порядок, который наводил Христофор Антонович Миних, уже унёс жизни немалого числа горожан, виновных в таких расплатах за былое. Не хотелось крови, но вмешиваться в каждое его решение я не собирался.

Кто кого убил и за что, выяснялось здесь удивительно быстро. Все обо всём знали, а нынешние убийства порой были лишь последними отголосками обид, уходивших корнями настолько глубоко, что проще было найти монету времён Юстиниана, чем определить, кто начал вражду.

Однако это не означало, что я не держал руку на пульсе. Миних приходил ко мне с докладом раз в два дня. Возможно, приходил бы чаще, но я сам не хотел отвлекать его от дел. Знал: все службы на некоторое время переставали работать с людьми, а начинали работать на бумаге.

Христофор Антонович к аудиенции со мной готовился основательно, будоражил подчинённые службы, требовал самые свежие цифры и составлял свои аналитические записки. Писал он каким-то канцелярским, почти инженерным языком, словно не людьми управлял, а проектировал крепостной вал. Но меня это устраивало. Важнее была суть.

Мы сидели в одной из больших палат бывшего султанского дворца Топкапы. Даже после нескольких недель пребывания здесь я всё ещё временами ловил себя на мысли, что окружающая роскошь кажется декорацией к спектаклю.

Высокий потолок был расписан растительными узорами и золотом, стены покрывала синяя и белая изразцовая плитка, между окнами висели тяжёлые ткани, часть которых я уже приказал снять: не люблю, когда помещение похоже на дорогой сундук.

Через раскрытые окна тянуло морским воздухом, но жара всё равно держалась под сводами, словно запертая там вместе с запахом дерева, воска и нагретого камня. За окнами шелестели кипарисы, и временами слышался крик павлина, оставшегося во дворцовых садах от прежних хозяев. Отвратительно самодовольная птица. Похож на придворного, только честнее, не поет сладкие песни, как чиновник у трона, а орет благим матом, как боцман на корабле.

Я обвел всех собравшихся взглядом.

— Начинайте, Христофор Антонович, — сказал я, открывая свой ежедневник для записи, и беря в руку самопишущую ручку.

— Ваше Императорское Величество, изволите сперва услышать хорошее или дурное? — спросил меня генерал-губернатор Миних, раскрыв перед собой папку и позволив себе едва заметную улыбку.

Я посмотрел на него с удивлением. Вот уж чего не ожидал — шутливого начала от человека, у которого даже хорошее настроение обычно выглядело как слегка ослабленная строевая стойка.

— Я не узнаю тебя, Христофор Антонович, — сказал я и начал снимать камзол, который явно был надет не по сезону. — Неужто и ты способен порой себя повеселить и отступиться от своей извечной серьёзности и хмурого лика?

На улице стояла жара, хотя был всего лишь май. Может, я просто ещё не привык к югу, но находиться в камзоле было, мягко говоря, не слишком приятно. Даже при раскрытых настежь окнах по спине стекал пот, а ворот рубахи уже прилип к шее.

— Прошу простить меня, Ваше Императорское Величество, — ответил Миних и слегка склонил голову, мгновенно возвращаясь к привычной сухости. — Подсчитали прибыль, кою заполучили вы и Российская империя.

Я подался вперёд, уже почти забыв про жару.

— Ну? Говори! — потребовал я.

— Немного времени, ваше величество, нынче же… бумага…

Мы взяли казну султана. И не сказать, чтобы я был особенно доволен тем, что получили от взятия Царьграда. Казна — это всего-то чуть больше миллиона рублей в наших деньгах. Да, можно было учитывать драгоценности, принадлежавшие безвременно покинувшему этот бренный мир османскому султану. Можно было добавить имущество его наследника, также совершенно случайно умершего. Надо же… напоролся на нож. Несколько раз. Бывает.

Провели и ревизию гарема. У тех наложниц султанов, которые были убиты или умерли, забрали драгоценности, золото, дорогие ткани.

Как результат: несколько складов дворцового комплекса оказались забиты шелками, коврами, оружием, посудой и прочими товарами, которые ещё требовалось продать. В целом можно было говорить примерно о двух миллионах рублей со дворца. Если бы я в прошлой жизни не был аудитором, наверное, уже радовался бы и хвалил себя за то, что война с Османской империей почти вышла нам в ноль.

Но я любил цифры и одновременно их ненавидел. Особенно тогда, когда они не позволяли вдоволь насладиться победой. Получалось, что, несмотря на взятие Царьграда, разгром основной турецкой группировки на Дунае и начавшуюся ликвидацию очагов сопротивления, расходы продолжали расти. А прибыли и нет, казна взятая не покрывает.

И это несмотря на то, что много, очень много турок и в том мы не препятствовали, рванули на азиатскую часть бывшей страны. Наивные, конечно, если рассчитывают отбиться от нас и сохранить государственность, хоть близко схожей с прежней.

Но турки ещё держались в укреплённых районах, в горах, в отдельных городах, и кое-где сопротивлялись ожесточённо. Это тоже были деньги. Армия ела ежедневно. Лошади ели ещё больше. Порох сгорал, ядра терялись, сапоги рвались, мосты приходилось восстанавливать. Так что на войну мы потратили около трёх миллионов рублей, продолжаем тратить, а заработали заметно меньше. И это если считать только то, что вообще можно было посчитать.

— Я жду от тебя цифр, — потребовал я от Миниха и нетерпеливо постучал пальцами по столу.

— Нынче же, Ваше Императорское Величество, — ответил генерал-губернатор, не поднимая глаз, и стал раскладывать бумаги из папки. — Вот, если будет угодно вашему величеству ознакомиться. Тут составлена смета.

Через несколько секунд для меня действительно перестало существовать всё остальное. Только цифры и их анализ. Смета была составлена аккуратно, в любимых мной таблицах, почти так, как это могли бы сделать в будущем, но совершенно не было принято в этом мире до моего появления.

Дома многих вельмож, отдельные полковые казны бывшего константинопольского гарнизона, имущество чиновников — всё было описано, оценено по примерным ценам, причём с некоторым занижением, что позволяло смотреть на общую картину без излишнего оптимизма.