— Потому что там чужие, — буркнул кто-то. — И сказывали уже тут, что они не желают с нами быть. Посылал я своего приказчика…

Неплюев усмехнулся. Так-то он казался самым серьёзным на этом собрании. Но то, что ему доложили по ведомству Тайной канцелярии Антона Мануиловича Дивиера, касалось приказчика этого купчины.

— А ты своего приказчика в шею гони! — сказал канцлер. — Знаю я, мы много знаем, что в Европе творится, что порастратился он, долгов наделал, аккурат под залог договоров о продаже, да вернулся назад. Ещё и со срамной хворью.

Купец тот залился краской от обиды. А все вокруг смеялись.

— Убью, гниду! — выкрикнул он.

— Убивать не след. Отсылайте таких в Американскую компанию. Там негде гулять, пристроят к службе. И сами смотрите в ту сторону. Америка — вот где капиталы заработать можно, — говорил канцлер. — А приказчика того приведи сперва в Тайную канцелярию. Они его ищут. И, как видно, в Европе есть те, кто не против торг с нами вести. Нужно только не пьяниц и любителей срамных девок слать, а добрых мужей, с разумом в голове, а не в удах.

Все закивали головами, кто-то продолжал смеяться, но старался делать это тихо.

— Толку не будет. Успокоить нужно их. Давайте перерыв сделаем, да на пробу масло топлёное ореховое дадим, сыры, сахар… Пусть сами знают что-то из того, что везти за границу нужно.

Собрание обещало быть долгим. Ещё и трети вопросов не обсудили, которые должно. Потом работа в комиссиях, учёба, что обязательно. И сам министр будет рассказывать, как можно торговать, вести дела, бумаги, где в Европе и мире открыты порты и много ещё чего.

Вена.

9 мая 1727 года.

Конрад Александр фон Ротенбург вошёл в комнату и скупо поклонился человеку, который уже ждал его внутри, хотя нельзя было сказать, что по положению тот настолько превосходил тайного дипломата французского короля.

Начинать разговор с выяснения, кто здесь более титулован, Ротенбург, разумеется, не собирался. Оба мужчины прекрасно знали цену должностям, титулам и тому влиянию, которое не всегда прописывается в бумагах. Тем более что именно сегодня важнее действительно был тот, кто ожидал его в кресле у небольшого стола.

Важнее для Франции, для Австрии, для всей Европы.

Граф Филипп Людвиг Венцель как-никак являлся канцлером Священной Римской империи, а после последних событий его вес в Вене только вырос.

Если Евгений Савойский по-прежнему считался мечом и щитом Империи, пусть сейчас его всё громче порицали за отсутствие в столице и за то, что он со своим корпусом не отражал прусское нападение, а помогал русским добивать турецкую армию на Дунае, то Венцель оставался человеком, который здесь и сейчас держал в руках управление государством.

В первые дни и даже первый месяц после убийства императора Карла власть попыталась взять в свои руки вдовствующая императрица Елизавета Кристина, однако всем было понятно, да и она сама это чуть позже осознала: ей не хватало ни опыта, ни влияния. Женщина она была сильная, с крепким характером и если не стальными, то уж точно прочными нервами, но этого оказалось недостаточно для такого времени.

Затертая своим мужем, обвиненная в том, что не может родить мальчика-наследника, ее не любили. Людям свойственно искать виноватых везде и в каждом, только не в себе, ну и чтобы хоть сколько было логично.

Все ополчились против Австрии? Причины? На поверхности непринятие наследования австрийского престола женщинами, тем более девочкой малолетней. Генетика не была настолько развита, чтобы понимать: рождение мальчиков не зависит от матери.

Маленькая Мария Терезия, безусловно, подавала надежды. Уже сейчас девочка иной раз проявляла такую догадливость, что взрослые мужчины после разговоров с ней переглядывались и начинали тщательнее выбирать слова. Только она всё равно оставалась слишком юной, к тому же незамужней.

Европа могла сколько угодно именовать себя просвещённой, однако стоило кому-нибудь заявить, что людей следует судить исключительно по деловым качествам, не обращая внимания на пол, как любой властный мужчина немедленно начинал подозревать говорящего если не в безумии, то хотя бы в опасной склонности к философствованию.

Венцель указал рукой на кресло, даже не удосужившись встать при появлении гостя. Он ненавидел французов, которые только и ждали ослабления правящего австрийского дома Габсбургов, казались канцлеру стервятниками, лживыми и коварными.

Комната была небольшой и явно выбрана не для официального приёма: тёмные деревянные панели на стенах, тяжёлые портьеры на окнах, два глубоких кресла у накрытого белой скатертью стола, массивный шкаф и несколько серебряных подсвечников.

Свечей горело слишком много для такого помещения. Они давали хороший свет, но вместе с ним и дополнительное тепло, а в углу ещё и неразумно натопили печь. Жаркий вечер превратил коттедж на окраине Вены почти в баню, воздух стоял тяжёлый, душный, пах воском, вином, сухим деревом и едва заметно — потом людей, вынужденных весь день ходить в плотной одежде.

Но они терпели, истекали потом, как австрийская армия кровью, но старались не показывать и вида неудобства.

За окнами было тихо. Не та спокойная тишина загородного дома, которую обычно ценят после шумной столицы, а осторожная, напряжённая. Где-то далеко прошла лошадь, раздался негромкий стук копыт, затем всё снова стихло. Даже слуги передвигались почти бесшумно, и Ротенбург сразу отметил, что оба слишком внимательно следят не за вином и свечами, а за ним.

Если верить, что в аду исключительно жарко, то хозяева дома явно решили слегка приблизить гостей к вечности. Камин продолжал гореть.

Мужчины несколько секунд молча буравили друг друга взглядами. Между ними будто действительно пробежала невидимая молния, наэлектризовав всё помещение. Ни один не хотел первым показать ни торопливости, ни раздражения, хотя оба прекрасно понимали, что встреча может закончиться чем угодно — от соглашения до приказа схватить французского посланника прямо здесь.

Венцель первым нарушил тишину. Он положил ладонь на подлокотник и чуть подался вперёд.

— Я вас не звал, господин Ротенбург, — сухо сказал канцлер, пристально глядя на гостя. Его голос оставался спокойным, но в нём уже слышалось то раздражение, которое легко могло перейти в звериное рычание. — Но, как видите, встреча всё же состоялась. И предупреждаю сразу: если сейчас прозвучит хоть что-нибудь пустяковое, что меня не заинтересует, или вы предложите Австрии склонить голову перед Францией, Пруссией и Англией, я смогу гарантировать вашу безопасность только в пределах столицы. Ровно так, как и обещал. Не заставляйте меня пожалеть о данном слове.

Ротенбург едва заметно кивнул, фактически только глазами. Угроза его не удивила. Более того, он ожидал чего-нибудь подобного и даже был доволен: если канцлер решил предупредить, а не приказал выгнать его сразу, значит, слушать всё-таки собирается.

— Я прекрасно понял условия нашей встречи, господин канцлер, — ответил он спокойно и чуть склонил голову. — И могу заверить: ради пустяков я не стал бы искать человека, который ныне почти не покидает охраняемых помещений. Вы боитесь… Может и есть чего.

Венцель медленно прищурился.

Один из переодетых слуг возле двери чуть повернул голову. Венцель заметил это движение и едва заметно поднял палец, запрещая вмешиваться.

То, с чем Ротенбург пришёл, было настолько важно, что ради этой встречи пришлось раскрыть одного из французских агентов, через которого передали предложение. Если хотя бы половина того, что говорили о Венцеле, была правдой — если он действительно оставался расчётливым, холодным и рациональным государственным деятелем, — разговор не просто состоится. Возможно, к его завершению два человека, искренне ненавидевшие друг друга, если и не перестанут быть врагами, то хотя бы поймут, что у них появился общий страх.

Канцлер ещё раз указал на кресло напротив. Слуга тут же подошёл и налил гостю венгерского вина. Ротенбург проследил за его руками и вновь отметил выправку: движения короткие, точные, спина прямая, взгляд слишком внимательный. И этот человек, и второй у двери подозрительно мало походили на обычную прислугу. Скорее два офицера австрийской армии, которым на вечер велели снять мундиры и надеть ливреи.