Рядом стоял переводчик — полукровка из испанских владений, говоривший на испанском, кое-как на одном из местных наречий и немного на английском.

— Почти король, сэр, — ответил он и неуверенно повёл плечом.

— Почти король? — переспросил Блейк и недовольно сморщил нос, словно само словосочетание казалось ему оскорбительным.

— Здесь всё иначе, — осторожно сказал переводчик и отвёл взгляд.

— Скажи ему ещё раз, — приказал Хейл переводчику и перестал на мгновение крутить монету. — Русские забирают его землю.

Переводчик заговорил. Таво выслушал, не перебивая, а потом коротко ответил.

— Он говорит, что русские не берут его землю, — перевёл мужчина и виновато развёл руками.

— Тогда скажи, что возьмут, — произнёс Хейл и зажал монету между большим и указательным пальцами. На его лице ничего не изменилось, но голос стал заметно суше.

Таво снова выслушал перевод. На этот раз ответ был длиннее, и переводчик заметно замялся.

— Что? — спросил капитан и чуть наклонил голову, уже понимая, что ответ ему не понравится.

— Он говорит… русские спрашивали землю у людей севернее. Платили железом. И ещё… они не строят здесь, — ответил переводчик и почесал шею.

— Пока, — холодно сказал Хейл и снова пустил монету между пальцев. — Скажи, что скоро, как только русских станет больше, а они привозят сюда много людей, они начнут убивать всех.

Переводчик передал его слова. Таво пожал плечами.

Хейл начал раздражаться, хотя по лицу этого почти не было заметно. В Лондоне всё выглядело куда проще. Русские нашли золото. Сведения об этом сначала считали фантазией, затем пришли образцы. Потом в Кантоне появились русские торговцы, предлагавшие подозрительно много драгоценного металла.

Ещё через несколько месяцев агент Ост-Индской компании купил за очень большие деньги копию русской карты, на которой вдоль западного берега Америки уже стояли русские названия. После этого фантазия закончилась.

Если Россия закрепится здесь, через двадцать лет вытеснить её будет невозможно. Она получит золото, лес, пушнину, гавани и прямой выход к торговле с Китаем.

Более того, русские строили корабли на месте. Пока небольшие. Но Петербург уже доказал, что Пётр способен за десятилетие создать флот там, где до него не было даже нормальной верфи. Поэтому два британских фрегата прошли вокруг мыса Горн. Официально их здесь не было. Неофициально капитану Хейлу разрешалось почти всё, и это «почти» он трактовал достаточно широко.

— Скажи ему, что мы дадим оружие, — продолжил англичанин и наконец положил монету на ладонь. — Пятьдесят ружей.

Переводчик сказал. Таво впервые проявил настоящий интерес: пальцы перестали перебирать раковины.

— Порох, — добавил Хейл, заметив перемену. Он чуть подался вперёд. — Свинец. Железо. И серебро.

— Что хотят за это? — спросил Таво, медленно подняв глаза на Хейла.

— Чтобы русских не было, — перевёл мужчина и нервно переступил с ноги на ногу.

Таво прищурился.

— Всех? — спросил он и перестал касаться ожерелья.

Хейл не понял вопроса. Переводчик повторил.

— Всех, — ответил капитан и позволил себе тонкую улыбку.

И вот тогда Таво понял, что белые люди перед ним либо очень храбрые, либо очень глупые. Русских было много. У них были стены, пушки, лошади. Они жили не в одной деревне, а в нескольких укреплённых местах. На востоке, где добывали жёлтый металл, стояли другие русские. Севернее — ещё. И даже если уничтожить один маленький отряд, через несколько месяцев приплывут новые. Таво знал ещё кое-что, чего не знали англичане: кашайя не пойдут против русских. По крайней мере, большая часть.

Русские покупали у них соль, рыбу, корзины. Один русский лекарь спас сына старейшины от лихорадки. А прошлой зимой, когда дожди уничтожили часть запасов, из Новомосковска привезли зерно. Но пятьдесят ружей всё равно оставались пятьюдесятью ружьями. Таво медленно провёл большим пальцем по одной из раковин на ожерелье и наконец кивнул.

— Он согласен? — спросил Хейл, не скрывая удовлетворения.

Переводчик посмотрел на Таво, дождался ещё одного кивка и повернулся к капитану.

— Он поможет, — сказал мужчина.

Хейл улыбнулся шире и бросил быстрый взгляд на Блейка.

— Вот видишь, Генри. Любого дикаря можно купить. Вопрос лишь в цене, — сказал он негромко, почти лениво.

Царьград.

16 мая 1727 года.

Нет, ну что мне с этим человеком делать? Как прикажете относиться к Меньшикову, если он, конечно, вор, да такой, что сам стал причиной всех своих бед? Но он… Паразит этакий, творит дела, которые другим вряд ли подвластны. И ведь знает это, наверняка знает, потому и держится так, словно даже государев гнев — лишь очередное препятствие, через которое нужно перебраться.

Я стоял на азиатском берегу Босфора и встречал светлейшего князя Александра Даниловича Меньшикова. Над проливом гулял свежий ветер, пахло солью, водорослями и нагретыми досками причалов. На противоположном берегу теснился Царьград: купола, минареты, черепичные крыши, а выше всего этого — уже наши флаги. Возле пристаней толпились лодки, и гребцы вытягивали шеи, стараясь разглядеть происходящее на берегу. Даже отсюда доносились колокола, к звучанию которых город ещё только привыкал.

Я уже собирался возвращаться в Петербург, когда пришли сведения о не просто удачном рейде разношёрстной армии, которую собрал Александр Данилович из персов, среднеазиатских воинов, русских, казаков. Он, по сути, прошил всю возможную оборону османов, посыпавшуюся как карточный домик после взятия Царьграда.

Возле крепостей, где турки ещё оказывали сопротивление, Меньшиков оставлял осадные подразделения, а сам направлялся дальше. Где-то договаривался, где-то пугал, где-то брал нахрапом. И всё это с такой скоростью, что донесения порой приходили уже после известий о следующей победе.

Планом его кампании, тем, который я утверждал, подобного не предусматривалось. Никто не думал, даже я, что вообще возможно проделанное Меньшиковым. Он должен был взять Тебриз — взял. Хитростью, впуская якобы пленных, под личиной которых были лучшие воины, сдержавшие ворота до прихода основных сил

Была задача подойти к Трапезунду, овладеть этим портовым городом, получить сообщение морем, чтобы подкармливаться с большой земли и при необходимости произвести ротацию. Он сделал и это.

Разумный план с вполне понятными пределами, только Александр Данилович в очередной раз решил, что пределы существуют для кого-нибудь другого.

Он взял Трапезунд, «подкормился», приняв не менее тридцати гружённых транспортов, и отправил их обратно, в Крым, уже полсотни судов. Добра много награбил. Так много, что и полусотни кораблей не хватило, чтобы все перевезти.

Захваченные турецкие галеры перестали быть турецкими, а гребцами на них, как выяснилось, были преимущественно рабы. Теперь они не рабы, но гребцами быть пока не перестали. Правда, получили плату, довольствие и обещание, что после окончания похода никто держать их силой не будет. И вот теперь князь пришёл на поклон, привезя с собой столько доказательств собственной полезности, что просто отмахнуться от него было невозможно.

На белом коне, явно только что вымытом, мощном мерине, Меньшиков приближался ко мне. Я стоял на наспех изготовленном помосте, скорее даже сцене, прикрытой коврами. Рядом находилась Маша, Христофор Антонович Миних тяжело дышал неподалёку.

Нет, никаких проблем с его здоровьем: как и в прежней истории, в этой он отличался исключительной крепостью. Наверное, дело было в том, что Меньшикова он недолюбливал, а теперь ещё и вынужден был присутствовать при его триумфе.

Христофор Антонович действовал грамотно, планомерно, согласно утверждённому распорядку, чтобы каждое дело заканчивалось ожидаемым результатом. Меньшиков же являлся прямой противоположностью подобному подходу. Импульсивный, излишне энергичный, поступающий словно бы с надрывом, без видимого планирования. Но ведь добивался, паразит такой, результатов, которые, как я посмотрю, пока не дал мне никто другой. Миних глядел на него с неподвижным лицом, только челюсть под гладко выбритыми щеками время от времени напрягалась.