— А будет ли завтра Ржечь Посполита? — задал жесткий вопрос Чарторыйский.

Варшава.

21 мая 1727 года.

Они еще не знали, сколь значимым является сегодняшний «тайный сейм», как он перевернет все с ног на голову и войдет в историю. Они делили шкуру, как им казалось, что убитого медведя. При этом не удосужившись подумать, что этот зверь, являющийся символом России, может быть хитрым.

Медведь притворился мертвым, дышал через раз, чтобы не быть уличенным в своем притворстве. Но зверь готовился нанести удар по уставшим, обезумевшим, потерявшим связь с реальностью, охотникам. Тем, кто не хотел думать, что у них дома творится, в чем причины, что государство дает одну за другой трещины, которые уже нельзя скрыть фасадной штукатуркой.

А Польшу трясло… это пугало и этих людей, столь воодушевленных происходящим. Но разве же делаются выводы? Разве что-то меняется? Нет.

Недавнее восстание крестьян сильно напугало шляхту, хотя никто из них никогда не признался бы в собственном страхе. Неожиданно вспыхнувший бунт в Каменецком повете был подавлен с большим трудом и большой кровью. Причём не только для восставших, но ещё и для той наспех собранной армии, которая отправлялась подавлять всего-то восстание быдла.

Поспешность действий поляков и привела к большой крови. Но действовали они не без оснований, опасаясь, что Россия сможет отреагировать на притеснение православных и направить свои войска в тот же самый Каменец, а вместе с ним в Кобрин и Брест-Литовский, чтобы основать там конфедерацию и уже потом диктовать свои условия всей Речи Посполитой.

Никто не хотел рассматривать причины этого восстания. Случившееся год назад не привело ни к каким действиям или принятию нужных законов и ограничений. Все усматривали в попытке бунта всего лишь руку схизматиков, правда, многие умалчивали, что некоторые местные шляхтичи сами поддержали восстание. Гораздо удобнее было назвать происходящее отголоском влияния России на польские земли.

А проблем в Польше было немерено, они скапливались в последние годы, как снежный ком, все быстрее спускающийся с горы и превращающийся в лавину, что способна накрыть все поселения, расположенные под горой.

Понятное дело, — сильно полякам мешало то самое liberum veto. Оно уже который год не позволяло принять множество законов, крайне актуальных и важных для переустройства и реформирования Речи Посполитой. Всегда находился тот депутат, кто крикнет «не позволям» и все, закон уже не принимается.

Но отказываться от шлахетского права никто не собирался. Каждый шляхтич соглашался, что государство нужно реформировать, пока дело не доходило до ограничения хоть одного из его собственных прав.

Как раньше было, так и теперь происходило. Земли представители польской шляхты самостоятельно обрабатывать не хотели. Большинство фольварков, которые ещё не так давно приносили немалые деньги, обогащаясь на продаже зерна в Западной Европе, поляки теперь сдавали в аренду.

Зачастую арендаторами выступали евреи. Жидов, как неизменно в Польше называли представителей этого народа, здесь не просто не уважали — к ним относились крайне брезгливо и враждебно. Но деньги, наверное, действительно не пахнут. На два-три года польский шляхтич сдавал своё имение и получал деньги, а что происходило там дальше, интересовало его куда меньше.

Сам он чаще всего предпочитал проживать в крупном польском городе, а если хватало денег — так и в Варшаве, чтобы просаживать там и деньги, и собственную жизнь. Зато быть на виду. Если не участвовать в сеймах, то по крайней мере в трактирах высказывать своё мнение по поводу всех возникающих вопросов и чувствовать себя значимой фигурой, которая влияет на судьбу Родины.

Такие шляхтичи сдавали свои фольварки на несколько лет арендаторам, а те выкачивали из крестьян всё, что только было можно, чтобы отбить заплаченные деньги и, конечно же, заработать. Потом пан возвращался и удивлялся, почему крестьяне разбежались, хозяйство разорено, а люди ненавидят всех сразу: арендатора, шляхтича и государство, которое ни одного из них не защитило. Действия подобных арендаторов и привели в том числе к восстанию в Каменце и попыткам бунта в других регионах.

Но сейчас же всё будет иначе. Как именно сложится, никто не знал и не понимал, но все искренне рассчитывали на то, что французы будут вкладывать огромные средства в Речь Посполитую. По крайней мере не надо будет тратиться на армию, которую здесь должны будут содержать сами французы.

Хотят же они в конце концов иметь возможность противостоять российской угрозе? Вот пусть дают деньги. Нет, даже не столько деньги, сколько присылают сюда своих солдат и наполняют польские гарнизоны. А Речь Посполитая при этом, разумеется, останется совершенно независимой. Почему присутствие французских полков должно считаться защитой польской свободы, а присутствие русских — её уничтожением, обсуждать никто не хотел.

А ведь еще можно было договариваться. Русский царь явно дал знак, показал, за какую именно он кандидатуру на троне Речи Посполитой. Встречи русского императора с сыном Августа не прошла не замеченной. Тут бы призвать нового, уже третьего, Августа править в Варшаву, выдать это за свое решение, и все: и лицо сохранено и с Россией можно договариваться, и особо никто не осудил бы. Тем более, если и французам в малейшем уступить.

Но, нет… Франция становилась путеводной звездой польской магнатерии, все расчеты на то, что Людовик — как все считали — влюбленный не только в свою жену-польку, но и в саму Польшу, пожертвует многим, но поможет ясновельможной шляхте остаться таковой. И сохранить текущее положение дел в стране.

А уж ночная кукушка Мария Лещинская, любимая жена Людовика XV… Говорят, что они живут душа в душу. Конечно же, она является патриоткой своей страны, Польши, и если её отец Станислав Лещинский будет на польском престоле, то всё обязательно сложится самым лучшим образом.

— Мы должны уже сейчас запретить проход русским кораблям через наш Днепр! — кричал один из самых ярых приверженцев французской партии. Он поднялся на ноги и теперь рубил ладонью воздух, словно уже командовал польской армией. — Мы уже сейчас должны запретить выезд всем нашим ремесленникам за пределы Речи Посполитой! Усилить границы! Дать вольницу всем тем славным шляхтичам, которые могут пустить кровь русским! Пусть они своими отрядам делают то, чем промышляли их деды, нечего боятся!

Многие кивали головами. Чарторыйский схватился за голову двумя руками.

— Вы себя слышите? — наконец не выдержал он. — Дать вольницу шляхтичам нападать на русских? На русские обозы? На солдат? Вы хотите получить войну за неделю? Или у русских, как и при наших дедах это было, не найдется своих отрядов? Нужно быть ответственными и понимать, что все, что бы мы не сделали, русские не сразу, они долго могут запрягать, но вернут со сторицей. И тогда завоет польская и литовская шляхта.

— Боишься войны, князь? — с издёвкой выкрикнул кто-то из-за стола.

Август Александр медленно опустил руки и посмотрел туда, откуда донёсся голос.

— Боюсь не войны, — ответил он. — Боюсь войны, которую начинают дураки, уверенные, что закончат её другие.

Несколько человек вскочили.

— Кого ты назвал дураком⁈ — проревел один из шляхтичей, уже хватаясь за саблю.

— Сядьте! — неожиданно ударил ладонью по столу Теодор Потоцкий.

Даже самые горячие замолчали. Примас медленно поднялся. В отличие от остальных, он почти не пил, и взгляд его оставался совершенно трезвым.

— Князь Чарторыйский имеет право говорить, — произнёс он. — И мы имеем право считать его слова ошибочными. Но если польские паны начнут рубить друг друга прежде, чем выберут короля, московитам действительно останется только войти сюда и подобрать то, что останется.

— Вот именно это я вам и говорю, — мрачно заметил Август Александр.

— Не обольщайтесь, князь. Я сказал не в вашу пользу, — холодно ответил примас.