— Красиво, — негромко произнесла Мария, рассматривая дворец из окна кареты. — И совсем не похоже на Петербург.

Мы снова тронулись и вскоре вернулись к бывшему митрополичьему дому, где был приготовлен обед. После долгой службы и поездки по городу есть хотелось основательно, поэтому я не стал возражать против того, что стол буквально ломился от всевозможных яств.

Сегодня я специально распорядился подать то, что обычно на нашем императорском столе встречалось нечасто. Жареную свинину, гусятину, пироги с мясом и рыбой, запечённую птицу, различные соленья, свежий хлеб и множество местных блюд. Обычно я старался придерживаться более разумного питания, предпочитая варёное мясо, овощи и умеренные порции. Но раз в месяц вполне позволял себе отступить от собственных правил.

Особенно любил индейку, которую здесь иногда называли испанской курицей. Между прочим, под Ораниенбаумом уже работало хозяйство по её разведению. Да и обычное птицеводство развивалось такими темпами, что я давно перестал лично следить за каждым предприятием. Петербург был буквально завален яйцами, Москва несколько отставала, но и там готовились открыть очередную птицеводческую фабрику.

Признаться, мне до сих пор было непонятно, почему в прежней России товарное производство мяса так долго оставалось столь неразвитым. С молочными продуктами ещё можно было объяснить отсутствие больших производств несовершенством оборудования. Но мясо? При наличии кормов, организованного разведения и нормальной доставки многое решалось без всяких чудес.

— До весны прослужишь, — сказал я Петруше, когда мы уселись за стол, — а потом готовься к тому, что начну посылать тебя учиться управлять людьми уже без моей постоянной помощи. Два раза в неделю будешь приходить ко мне, роту твою поставлю поближе, и сам лично стану учить тебя государственным делам.

— Угу, — отозвался наследник, занятый внушительным куском жареного мяса.

Я посмотрел на него с некоторым удивлением. Казалось, он только что отслужил недельный поход на одних сухарях. Хотя, судя по тому, насколько вырос и окреп, армейская кухня справлялась со своими обязанностями превосходно. Преображенцы снабжались по первому разряду, давно освоили тушёнку, регулярно закупали скот, птицу и всевозможные продукты. Но растущему организму моего внука, похоже, всё равно требовалось больше.

— Ты хоть прожуй сначала, — заметил я. — А то государственными делами подавишься раньше, чем до них доберёшься.

Петруша смущённо улыбнулся и отложил вилку.

— Простите, дедушка. После службы привык есть быстро. Кто замешкался, тот потом голодным ходит.

— Так посмотришь — уже настоящий муж перед тобой, — с нежностью произнесла Мария Дмитриевна, — а всё равно дитя дитём. Даже за столом приходится напоминать, чтобы не торопился.

Я посмотрел на жену и снова подумал о том, что именно так крепко привязало меня к этой женщине. Да, красота. Да, незаурядный ум, обаяние, удивительная женственность. Но было и ещё одно обстоятельство, возможно, важнейшее. Она принимала всю мою родню как собственную. Не изображала любовь, не старалась понравиться ради положения. Просто любила.

Такие чувства сыграть невозможно. Я уже достаточно хорошо знал Машу, чтобы замечать даже мелкую фальшь в её словах и поступках. Конечно, бывало, что она хитрила, лукавила, чего-то недоговаривала, но всё это относилось к обычным человеческим слабостям и никогда не было направлено против меня.

Впрочем, с семейными делами у меня вообще всё складывалось непросто. Вот, например, старшая дочь Анна. Имея огромный государственный аппарат, разраставшуюся тайную службу и дипломатический корпус, я каким-то образом умудрился не заметить, что она поддалась чувствам, которых прежде за ней не наблюдалось, и наставила рога собственному мужу, королю Швеции.

А ведь это не просто семейная неприятность. Это политическое событие, способное осложнить отношения двух государств. Если бы Карл решил каким-нибудь образом обидеть Аню, мне пришлось бы вмешиваться в семейный конфликт всеми своими нечищеными сапогами. Иначе меня не поняли бы ни родственники, ни подданные. Да и сам себе я подобного бездействия не простил бы. В этом времени отношение к семье государя во многом определяло отношение к самому государю, а значит, и политическое могущество целой империи.

Однако сейчас думать об Анне не хотелось. Передо мной сидел внук, которому предстояло стать наследником престола, и я должен был решить ещё одну непростую задачу.

— Я уже завтра отбываю в Петербург, — сказал я, дождавшись, когда Петруша закончит с очередным куском мяса. — А ты отправляешься на войну.

Он мгновенно поднял голову. Глаза молодого человека загорелись таким страстным огнём, что мне даже стало немного не по себе. Я знал, как сильно он переживал из-за того, что оставался в тылу, пока Россия вела войны. Неоднократно слышал от его товарищей по казарме, что наследник говорил о необходимости хотя бы однажды побывать в настоящем сражении. Иначе как же он сможет в будущем отправлять людей на смерть, если сам никогда не стоял рядом с ней?

— Пётр! — резко произнесла Мария, повернувшись ко мне.

Она редко позволяла себе такой тон. Особенно при посторонних. Но сейчас в её голосе прозвучало столько тревоги, что я невольно напрягся.

— Я так решил, Маша, — ответил я сухо, хотя прекрасно понимал её чувства.

— Но как можно мальчика… — начала она и вдруг замолчала, словно не находя слов. — Он ведь ещё совсем молод. Ты же сам говорил, что ему нужно учиться, готовиться, набираться опыта. Неужели для этого обязательно отправлять его туда, где убивают?

— Матушка, простите, но я уже не мальчик, — неожиданно вмешался Петруша.

Сказал он это решительно, даже несколько резко, и тут же смутился. Однако взгляда не отвёл. Смотрел на Марию серьёзно, словно заранее приготовился выдержать любые её возражения.

Я заметил, как у жены задрожали губы. На глазах выступили слёзы. Сначала подумал, что она плачет от страха за Петрушу, как плакала бы любая мать, узнав, что её сына отправляют на войну. Но потом понял: дело не только в этом.

Он впервые назвал её матушкой. Не государыней. Не Марией Дмитриевной. Не супругой деда.

Матушкой.

Мария медленно поднялась из-за стола. Несколько мгновений стояла неподвижно, глядя на наследника, словно боялась, что ослышалась. Потом подошла к нему. Петруша тоже встал, растерянно посмотрел на меня, но я только едва заметно кивнул.

Она обняла его крепко, обеими руками, прижала к себе и поцеловала в макушку. Слёзы уже свободно текли по её щекам, а голос дрожал так сильно, что некоторые слова давались с трудом.

— Да, сынок, — произнесла она с надрывом. — Ты мой сын. Считай так всегда. И я тебе матушка. Не по крови, так по сердцу. Только береги себя, родной мой. Не заставляй меня молиться о тебе так, как молятся матери, которые уже не знают, увидят ли своих детей живыми.

Петруша сначала стоял несколько скованно, но потом осторожно обнял её в ответ. Я видел, как он стиснул зубы, пытаясь сохранить положенную будущему государю выдержку, и как всё-таки предательски заблестели его глаза.

Он словно бы попробовал сбежать. Но за лучшее решил сменить тему разговора.

— Дед, но не возвращайся только в Петербург через польско-литовские земли. Приходят оттуда не лучшие вести. Еще чего…

— Нет, я должен именно там проплыть. Потом объясню, зачем, — сказал я, но тревожности добавилось. — Завтра и поплывем.

Верхнее Поднепровье.

Июнь 1727 года.

Подниматься вверх по Днепру казалось мне в какой-то степени даже увлекательным занятием. Правда, основными причинами, побудившими меня выбрать именно этот путь, были скорость и безопасность. Хотя насчёт скорости ещё можно было поспорить. Всё же если ехать по относительно ровным дорогам, если не будет сильных дождей и земля не размокнет, то почему бы и нет? А потому нет, что поездка государя, даже если есть особое желание совершить её инкогнито, всё равно чревата весьма замедляющими движение последствиями.