— Мне весьма интересно, что сможет противопоставить этому маршал Виллар, — произнёс Борис Августович, обращаясь и к генералам, и к самому себе.

— Более ничего, — говорили ему офицеры русской армии.

— Вот и я не вижу, как он переломит сражение. Но, господа, когда мы захватим обозы и самого маршала, вот тогда и выпьем французского шампанского за победу.

В голосе его впервые за всё утро ослабло напряжение. Он ещё не позволял себе праздновать победу, но уже видел: задуманный порядок действий выдержан, неприятель отвечает именно так, как от него ожидали, а русское войско сохраняет силы. Рядом кто-то выдохнул с явным облегчением. Саксонский услышал это и вдруг понял, как долго все они ждали момента, когда можно будет хотя бы немного расправить плечи.

До начала сражения он то и дело отгонял воспоминания о Франции. Не сказать, что прежняя жизнь удерживала его слишком крепко, но оставались люди, лица, яркие парижские вечера, молодость, которую невозможно вычеркнуть одним решением. Теперь эти воспоминания никуда не исчезли. Просто они больше не мешали смотреть на поле и желать поражения тем, кто стоял напротив.

Мориц окончательно становился Борисом Августовичем. Здесь находились его солдаты, его офицеры, люди, ждавшие от него приказа и доверявшие ему собственные жизни. Здесь была служба, в которой он сумел стать тем, кем давно хотел. И за всем этим стоял русский император, давший ему возможность командовать такой армией.

Глядя в бинокль на ужас, обрушившийся на неприятеля, императорский зять вдруг подумал, что пора принять и новую веру — православие. Мысль пришла неожиданно, но показалась удивительно естественной. Если Господь настолько благоволит русским, если даёт им подобную силу и такие победы, значит, и молятся они правильно. Борис Августович опустил бинокль и впервые за утро позволил себе коротко улыбнуться.

Вот только у императора насчёт собственного зятя имелись несколько другие расчёты. И именно сейчас, пока над французским лагерем поднимался чёрный дым, эти расчёты впервые прозвучали вслух — далеко отсюда, в Петербурге.

Новомосковская губерния.

Июнь 1727 года.

Колокол заговорил над Новомосковском ещё до полуночи. Не церковный благовест — частый, резкий набат. Город проснулся мгновенно. На улицы начали выбегать люди: кто-то в сапогах, кто-то босой, кто-то уже с ружьём, кто-то с детьми на руках. Крики понеслись от дома к дому. Женщин и детей уводили внутрь старого острога и в каменные погреба, из госпиталя вынесли носилки, в кузнице разожгли горн. На батареи потащили дополнительные ядра и картечь, причём один приказчик так старательно помогал катить бочку с порохом, что Лаптев лично приказал ему перестать курить трубку хотя бы в этот день.

Священник встал у ворот и крестил проходящих. Один плотник, пробегая мимо с топором, остановился и спросил:

— Батюшка, англичане? Говорят, что они, тати, — сказал он, вытирая тыльной стороной ладони пот со лба.

— Сам пока не знаю, — ответил священник и поправил сползший наперсный крест. — Но Господь разберётся, — добавил он и перекрестил плотника.

К утру в городе не спал уже никто. Туман лёг на бухту плотный, неприятный, море исчезло. Не видно было дальше нескольких сотен шагов, и именно это пугало больше всего. Чириков стоял на Верхней батарее с подзорной трубой, хотя смотреть в неё было почти бессмысленно. Он то складывал её, то снова вытягивал, словно одним упрямством мог заставить туман разойтись.

— Хорошая погода, — пробормотал Лаптев и потёр замёрзшие от сырости ладони.

— Для кого хорошая? — спросил капитан Чириков, не отрываясь от серой пелены.

— Для того, кто хочет незаметно войти в бухту, — ответил Дмитрий и скривился.

Чириков медленно опустил трубу.

— Тогда отвратительная, — сказал он и снова приставил окуляр к глазу. — Вы не позволили мне выйти в море.

Голос капитана звучал с неумело скрываемой обидой. Он хотел дать бой, кто бы там ни пришёл. Понимал между тем, что против серьёзного фрегата его корабль мог бы и не выдержать боя. Но всё равно рвался.

— Ступайте на корабль. Вы и на рейде очень хорошо прикрываете подходы. И не стройте из себя мальчишку, — строго сказал губернатор.

Они перешли на официальный тон, обращались друг к другу на «вы». Непривычно. Но Лаптев был уже включён в проблему, он был губернатором, военачальником. Тем, от кого зависело многое — присутствие России здесь, на русских землях.

Снизу донёсся крик. Все мгновенно повернулись. Из тумана показалась байдарка — одна. Алеут грёб один, второго человека в лодке не было. Когда он ткнулся в берег, стало видно, что мужчина ранен в плечо. Его почти бегом привели наверх, и, пока Койо переводил, Чириков впервые за всё утро перестал притворяться спокойным.

— Корабли, — сказал Койо и показал рукой в сторону моря.

— Сколько? — спросил капитан и тут же шагнул ближе.

— Два, — ответил Койо, выслушав алеута.

— Где? — спросил Чириков и уже начал разворачивать карту на ящике. — Я не успеваю. Команда знает, что делать.

Лаптев всё равно хотел было отправить капитана, тем более что немного времени ещё было. Но если тот не хочет…

Койо показал на юг.

— Близко. За мысом были ночью, — сказал он.

— Большие? — спросил капитан, наклоняясь к раненому.

Алеут показал руками и заговорил быстрее.

— Очень большие. Пушки есть. Много, — перевёл Койо. — И лодки на них.

— Значит, готовят высадку, — сказал Чириков и машинально провёл большим пальцем по краю подзорной трубы.

Лаптев посмотрел на туман.

— Или уже высадили, — ответил он и сжал губы.

В этот момент из леса на юге донёсся далёкий одиночный выстрел. Потом второй. Через несколько секунд — ещё два. Не бой. Сигналы. Койо побледнел и невольно сжал ремень своей сумки.

— Люди Таво, — сказал он, вслушиваясь.

— Уверен? — спросил Лаптев и повернулся к нему.

— Так зовут друг друга, — ответил Койо и кивнул.

На батарее установилась тяжёлая тишина. Теперь враг был и с моря, и на суше. Лаптев медленно выдохнул и посмотрел на сержанта.

— Сколько у нас людей? — спросил он и положил ладонь на бруствер.

— Вооружённых русских и казаков около пяти сотен, — ответил сержант, быстро вспоминая цифры. — Алеутов, кто согласился идти с оружием, около восьмидесяти. Кашайя уже больше шестидесяти.

— Городские? — спросил Лаптев. — И казаков я отослал. Пусть они пошумят на суше.

— Ещё сотни две можно поставить, но толку… — сержант замялся и почесал затылок.

— Толк появится, если англичанин войдёт в их дом, — ответил Лаптев и потёр подбородок.

Чириков внезапно поднял ладонь.

— Тихо, — сказал он и замер.

— Что? — начал было губернатор.

— Тихо всем, — повторил капитан уже резче и даже не посмотрел на него.

Сначала никто ничего не услышал. Потом пришёл звук: глухой, далёкий, будто ударили огромной дверью. Через несколько секунд — ещё один. Пушечный выстрел. Не по городу. Пока. Возможно, разведочный, возможно — сигнал с корабля.

Туман начал редеть. Совсем немного, но этого хватило. Первой показалась верхушка мачты. Потом вторая. Затем из белой пелены медленно вышел нос большого корабля: чёрный борт, белая полоса пушечных портов, мачты уходили вверх настолько высоко, что на их фоне русские торговые суда возле причала казались лодками. За первым появился второй. Они шли почти рядом, медленно, уверенно и страшно спокойно.

— Фрегаты, — сказал Чириков и сузил глаза.

— Вижу, — ответил Лаптев, не отрывая взгляда.

— Не меньше тридцати пушек каждый, — произнёс капитан и машинально начал считать порты.

— У нас меньше, — сказал губернатор и поморщился.

Чириков повернул к нему голову.

— Спасибо, Дмитрий Яковлевич. Я умею считать, — ответил он сухо, но уголок рта всё-таки дрогнул.

На первом корабле поднялся британский флаг. Почти одновременно на берегу южнее города снова прозвучали выстрелы, теперь уже чаще. Со стороны леса поднялся дым, причём не один столб, а несколько.