Послышались взрывы. Гранаты разорвались буквально в построении пруссаков, которые ещё мгновение назад готовились атаковать. Над их рядами поднялись клубы дыма, кто-то закричал, солдаты шарахнулись в стороны, нарушая строй. Один из офицеров пытался восстановить порядок, размахивал шпагой и что-то орал, но очередной выстрел с крыши заставил его замолчать.

Чеботарь забрался наверх баррикады, чуть было не упал, наступив на рассыпавшиеся кирпичи, но удержался. С высоты он наконец увидел неприятеля целиком. Прусские солдаты занимали улицу почти от одного дома до другого, за их спинами виднелись новые подразделения, готовые вступить в бой. А между ними уже метались раненые, мешая товарищам двигаться вперёд.

Корней вскинул винтовку и открыл огонь. Выстрелы следовали один за другим. Он выбирал тех неприятельских стрелков, которые не пострадали от разорвавшихся гранат и теперь пытались вновь построиться для залпа. Рядом заработали другие винтовки, а с крыш всё чаще били зорники, успевшие оборудовать свои позиции.

Пруссаки ещё некоторое время пытались удержаться. Их офицеры кричали команды, солдаты поднимали ружья, кое-где даже прозвучали отдельные ответные выстрелы. Но противник оказался в непривычном положении. Русские стреляли быстрее, били точнее, а главное — не давали неприятелю времени восстановить порядок после каждой потери. Там, где только что стоял офицер, уже лежало тело, а солдаты, оставшись без команды, начинали оглядываться и отступать.

— Они отходят! — закричали сверху.

Чеботарь вскинул бинокль, посмотрел сначала на улицу, потом на воздушный шар. Там уже подавали знак, что враг отступает. Значит, наблюдатели видели то же самое и с высоты. Пруссаки не просто отошли от баррикады — они начали оставлять ближайшие перекрёстки, стараясь оттянуть подразделения туда, где можно было снова выстроить оборону.

— Штурмовыми группами выдвинуться вперёд, насколько возможно, и занять позиции! — приказал генерал, спрыгивая с баррикады. — Горожанам объяснить, что их баррикады переносятся вперёд. Самим ничего не таскать! Мне нужно, чтобы у вас руки не дрожали, когда будете нажимать на спусковые крючки!

Приказы немедленно начали передаваться по подразделениям. Щитоносцы снова вышли вперёд, за ними двинулись стрелки. Где-то уже скрипели колёса подвозимых картечниц, а горожане, ещё недавно едва державшиеся на ногах, теперь смотрели на русских с таким изумлением, словно те действительно явились сюда по воле самого Господа.

Корней поправил ремень винтовки и оглянулся. Позади оставались разбитые баррикады, убитые защитники города и узкие улицы, по которым продолжали подходить его солдаты. Впереди отступали пруссаки, ещё не осознавшие, с каким неприятелем им пришлось столкнуться.

Сражение за Прагу началось.

Нет, оно продолжилось. Но теперь оно началось для русского воинства. И есть вероятность, что начало конца для пруссаков.

Новомосковск.

Новомосковская губерния. Русская Калифорния.

5 июня 1727 года.

Первый тревожный знак появился утром, но в целом день не задался. В город пришли трое кашайя. Не по дороге — лесом. Один был ранен, наконечник стрелы прошёл через мягкие ткани руки, второй хромал, третий настолько устал, что почти сразу сел прямо возле ворот.

Лаптева вызвали из конторы, и он прибежал без камзола, в одной рубахе, с пистолетом за поясом, саблей наперевес. Дмитрий Прокофьевич терпеть не мог, когда его отрывали от бумаг без объяснения причины, но стоило увидеть кровь на руке кашайя, как раздражение исчезло.

— Кто? — спросил он коротко и, остановившись перед Койо, сразу посмотрел на раненого.

Койо уже говорил с пришедшими и ответил не сразу. Пока слушал, несколько раз нахмурился, а потом посмотрел на Лаптева так, как смотрел только тогда, когда сведения ему самому не нравились.

— Мивоки, — сказал он негромко. — Они напали. Они… кричали, что не подчинятся, что нужно выгнать бледных.

— Какие? Все?— уточнил Лаптев и свёл брови.

Мивоки были многочисленным племенем, мало того, составляли немалую долю тех, кто работал на золотых приисках. Этот бунт сорвет все планы, а может и больше…

— Люди Таво, — ответил Койо после короткой паузы.

Лаптев нахмурился сильнее. Он знал это имя. Не близко, но несколько раз Таво приходил торговать, и Дмитрий запомнил его как человека молчаливого, но далеко не глупого.

— Из-за чего? — спросил губернатор и сунул большие пальцы за пояс.

Лаптев недоумевал. Явно же Таво был ранее доволен торговлей. И немало железа ему продали и даже арбалеты, которые в последнее время пользовались популярностью у индейцев. Ну и бисера с бусами, несколько зеркал. Между собой туземцы охотнее бусами торгуют, чем серебром и золотом.

— Русские, — ответил он, и в голосе появилась настороженность.

— Что русские? — резко переспросил Лаптев.

— Они говорят, русские забрали землю, — пояснил Койо и пристально посмотрел на губернатора.

Лаптев медленно выдохнул.

— Чью? — спросил он уже тише.

Койо снова заговорил с кашайя. Ответ оказался ещё страннее.

— Их, — сказал он и развёл руками.

— Где? — спросил Дмитрий и почти сразу сам понял нелепость вопроса.

Койо снова развёл руками. Вот именно.

Лаптев почувствовал неприятный холод под рёбрами. Он не любил событий, которым не мог сразу подобрать объяснение, и обычно в такие моменты становился особенно спокойным — настолько спокойным, что подчинённые предпочитали не попадаться под руку.

— Поднимай гарнизон, — приказал он стоявшему рядом сержанту. Говорил губернатор ровно, но пальцы уже машинально легли на рукоять пистолета. — Без тревоги. Просто всех собрать. И отправь человека за Чириковым.

— Что случилось? — спросил сержант и уже потянулся поправить пояс, привычно готовясь выполнять приказ.

— Пока ничего, — ответил Лаптев и посмотрел на ворота. — Хочу, чтобы так и осталось.

Через час пришло второе донесение. На южной дороге пропала русская подвода. Ещё через два часа нашли возницу, двух охранников-казаков мёртвым, а лошадей увели. Рядом в пыли лежала английская кремнёвая скоба от ружья. Чириков долго смотрел на маленький кусок металла, переворачивая его ногтем, потом достал платок, вытер с поверхности грязь и снова прищурился.

— Твою мать! Казаки же сейчас за своих с цепи сорвутся, всех в капусту покрошат! — сокрушался Лаптев.

Казацкие станицы, были на окраинах губернии, но не так, чтобы и далеко. Лаптев предоставил определенную вольницу Американскому казачеству, поставив только несколько неоспоримых условий. И одно из них, как то — жить с туземцами в мире, может быть нарушено.

— Испанцы? Голландцы? Англичане? Чьи уши торчат? Эти нападения неслучайны, — размышлял Лаптев, наворачивая круги внутри своего кабинета.

— Англичане, — сказал Чириков.

— Англичане, — согласился губернатор и провёл пальцами по небритой щеке.

На этом странности не закончились. К полудню не вернулись двое казаков, посланных утром вдоль южного тракта. Не задержались — именно не вернулись. Одного из их коней нашли ближе к вечеру. Животное бродило между кустами с оборванным поводом и тёмным пятном засохшей крови на седельной сумке. Самого казака рядом не было, второго коня не нашли вообще.

— Объявляю Чрезвычайное положение, — решился губернатор.

— Не надо! — взмолился Чириков.

Он знал, чем это положение чревато и для него и для туземцев, для всех…

Новомосковская губерния.

Июнь 1727 года.

Чрезвычайное положение по губернии — это полная мобилизация всех ресурсов, людей. Это вооружение колонистов, а также всех подданных государя. Таких было уже немало и среди туземцев. Много людей. При этом замораживалась и добыча золота.

— Может, не нужно? — советовал Чириков губернатору. — Не выполнишь план добычи, худо будет.

— Нужно… Они нынче такие злые будут, добытчики, что только я направлю, всё кровью зальют.