Ротенбург слегка улыбнулся и устроился глубже в кресле.

— Тогда я слушаю.

— Вопрос состоит в том, какие границы Франция, Пруссия и Англия готовы признать за Священной Римской империей, — сказал канцлер. Теперь его голос звучал деловито, почти безэмоционально. — Признаете ли вы Прагматическую санкцию? Признаете ли существующий порядок власти в Австрии? Ответьте мне на это, и тогда я отвечу вам.

Ротенбург ожидал именно такого поворота. Конечно, никто в Вене не решится внезапно провозгласить европейское единство против России, если сама Австрия перед этим будет расчленена участниками антиавстрийской коалиции.

Австрия зажата, но ей нужно выбрать менее болезненные тески. И тут не все было очевидным.

— Король Пруссии ограничится Силезией, — сказал он. — Я почти могу это гарантировать.

Венцель сразу нахмурился и чуть наклонил голову.

— Почти… Только Силезией?

— Только ею, — подтвердил француз. — И вы должны понимать, что сейчас вам нечем прикрыть даже Саксонию с её умершим польским королём…

Ротенбург замолчал. Не случайно. Ему хотелось увидеть реакцию. Венцель медленно поднял голову. Взгляд стал совсем другим.

— Я полагаю, вы сейчас меня не обманываете? — спросил он через силу и медленно поставил бокал на стол.

Вот теперь француз понял окончательно: Вена ещё не знает. А знает ли Россия?

Все с ног на голову становится с этой смертью. Но Польша…

— Теперь еще и Польша становится зоной войны? Вы полагаете ее использовать против России? — спросил канцлер.

Сколько всего… Даже гибкий и быстрый ум Венцеля не мог сообразить, как поступать. Но предложение французов все больше начинало… Нет, не нравиться. Казаться рациональным.

— Война всех против одной России… — задумчиво и тягуче произнес канцлер.

Вена.

10 мая 1727 года.

Смерть Августа Сильного меняла многое. Речь Посполитая могла выйти из союзных отношений с Австрией, Саксония с новым правителем тем более не стремилась ввязываться в большую войну. Небольшая, но вполне боеспособная саксонская армия могла исчезнуть из австрийских расчётов, как и крепости, способные хотя бы сдержать Пруссию.

— Это меняет дело? — слишком поспешно спросил Ротенбург и тут же мысленно выругался. — Вы молчите, но смерть Августа, который не давал возможность возродить истинную Польшу, которая будет искренне ненавидеть Россию, многое меняет. А еще русским так отрезаются коммуникации. Они не смогут с севера действовать. Мы же и с датчанами попробуем договориться. И в Швеции, может так получиться, что найдутся здравые люди, любящие свою страну.

— Вы слишком откровенны.

— Я ничего не сказал вам такого… лишь предположения, не более.

Венцель заметил торопливость. Угол его рта едва заметно дёрнулся.

— Вы не ответили на мои вопросы, — жёстко сказал канцлер, мгновенно возвращая себе самообладание. Он поставил бокал чуть сильнее, чем требовалось, и вино плеснуло на стенку. — Силезия? Если это действительно единственный удар, который нанесёт Пруссия, то мы можем продолжать.

Француз едва заметно вздохнул.

— Господин канцлер, вы прекрасно понимаете, что с Австрийскими Нидерландами вам тоже придётся распрощаться. Иначе мой король Людовик не получает ничего. Тогда в чём для Франции смысл соглашения?

Венцель на несколько секунд прикрыл глаза. На лице ничего не изменилось, но правая рука на подлокотнике сжалась.

— Смысл в том, что Франция при таком исходе становится одним из лидирующих государств Европы, — произнёс он. Внутри всё сжималось, но внешне канцлер сохранял холодную решительность. — А моя держава всё равно окажется унижена. Даже одной уступки достаточно, чтобы это понять.

— Наше предложение прозвучало, — сказал Ротенбург и слегка наклонил голову.

— А Англия? — Венцель криво усмехнулся. — Неужели вы оставите её ни с чем? Это было бы слишком благородно для французской дипломатии: просто оставить, и даже не попытаться своего протестантского союзника обобрать.

Ротенбург позволил себе короткую улыбку.

— Отнюдь. И вы ошибаетесь в отношении французов. Мы верны своему слову.

— Вы не француз, — усмехнулся Венцель.

— Я подданый французского короля и на этот счет сомнений нет. Но позвольте вернуться к вопросу, о котором вы напоминали, — австриец все же торопился. — Весь флот Ост-Индской компании, которая сейчас неимоверно разрослась благодаря русским деньгам и политическому покровительству, отойдёт англичанам. Ну и Ганновер, конечно. Георгу, как мне порой кажется, достаточно дать гарантии безопасности его малой родины, чтобы он согласился почти на всё. Если бы не Уолпол, Англию временами вообще можно было бы не учитывать.

— Не стоит недооценивать Англию, — тихо сказал Венцель.

— Я и не недооцениваю Уолпола, — ответил француз. — И не говорите мне, что министр Уолпол — это не Англия. Слишком большое влияние имеет этот министр на короля Георга. Как вы… На австрийский трон.

Тяжёлое молчание повисло в комнате. Свечи потрескивали, одна потекла особенно сильно, и густая капля воска медленно поползла по серебряному подсвечнику. За закрытым окном снова послышался стук копыт, потом чей-то короткий окрик, и всё стихло. Слуга у двери оставался неподвижным, но Ротенбург заметил, что тот уже несколько минут держит правую руку слишком близко к полам ливреи.

Венцель прекрасно понимал, что ему предлагают.

И так же прекрасно понимал другое: русский Царьград, возможно, являлся не меньшей катастрофой для Австрии, чем потеря Силезии. Может быть, даже большей. Никто в Вене до конца не понимал действия Петра и не мог предсказать, чего он захочет через год. Сегодня он создаёт новые государства на Балканах, завтра вспомнит о славянах внутри владений Габсбургов, послезавтра решит, что русскому флоту необходимо постоянное присутствие в Адриатике.

Можно было надеяться, что русские вместе с австрийцами разгромят коалицию. Они уже показали, что воевать умеют. Правда, пока в Европе успокаивали себя тем, что Османская империя просто оказалась слишком слабой и русские лишь вовремя почувствовали эту слабость. Мол, любое серьёзное европейское государство могло бы сделать то же самое.

А если нет?

Если Россия и Австрия действительно победят всю коалицию, Священная Римская империя почти неизбежно станет вторым номером в этом союзе. Не вассалом, конечно. Никто не произнесёт такого слова вслух. Будут говорить о вечной дружбе, братстве оружия, общих интересах и взаимной безопасности. Только если однажды Пётр потребует, например, расширить свободы славянских народов внутри австрийских владений, кто сможет ему отказать?

Венцель посмотрел на сидевшего напротив человека. Впервые за всю встречу выражение его лица стало не канцлерским, а просто человеческим — усталым.

— Вы мой враг, — произнёс он неожиданно тихо.

Ротенбург не шевельнулся, только внимательнее посмотрел на собеседника.

— По крайней мере, враг, которому я могу сказать это в лицо, — продолжил канцлер и провёл ладонью по лбу. Его голос впервые за весь разговор дрогнул. — Уже одно это создаёт определённую свободу. Пётр тоже мой враг. Но ему я не могу сказать этого. Никто из нас не может.

Ротенбург чуть подался вперёд.

— Потому что он пока ваш союзник?

— Потому что он слишком сильный союзник, — резко ответил Венцель и тут же замолчал. — Потому что он отомстит нам всем. И не нужно, вот мой совет французским маршалам, думать, что Россия воюет со слабым противником. Османы были более чем сильны. Впрочем… Франция очень деятельное участие принимала в этой войне.

— И потому мы знаем силу русских. Потому я здесь, а не кричу, что мы одним своим видом способны уничтожить русских. Потому и вы со мной говорите, потому что…

— Мы все боимся Петра, — сказал Венцель и француз кивнул. — Проблема в том, что Австрия слишком много кого боится. Но с какими-то страхами нужно бороться.

Вот оно. Оба это услышали. И оба поняли. Канцлер тяжело поднялся с кресла.