Москва.

9 мая 1727 года.

Купцы волновались. Их не попросили прибыть на собрание — от них потребовали явиться, и многие этим были недовольны. Причём, если кто проявит строптивость, то купец этот лишится разрешения на торговлю. Теперь такое нужно было брать всем.

Так что прибыли, куда бы они делись.

Правда, власть тоже сделала уступку: не пришлось ехать в далёкий Петербург. Предоставлялось немало времени на то, чтобы прибыть.

Москва всё равно оставалась сердцем внутренней русской торговли, местом, куда сходились дороги и капиталы. Здесь были купцы из Новгорода, Нижнего Новгорода, Архангельска, Казани, Астрахани, южных городов.

Причём южане выделялись сразу: рядом с длиннобородыми русскими в старых кафтанах сидели люди в восточных халатах и тюрбанах. Бухарцы, хивинцы, торговые люди из земель Младшего и Большого жузов — тоже подданные или люди, всё теснее связанные с Россией.

Понадобилось почти полгода, чтобы собрать их здесь. Подготовка началась ещё до того, как Неплюев стал канцлером, но завершить дело предстояло именно ему. И завершить настолько основательно, чтобы государь не усомнился в человеке, которого назначил фактически вторым лицом Империи.

Иван Иванович Неплюев решительно вошёл в помещение, уже изрядно пропахшее потом, табаком. Он поморщился. Сам не курил, да и знал, что многие из купцов не приняли эту вредную, как говорил государь, привычку. По всей видимости, купцы таким образом хотели угодить хоть в чём власти, считая, что и сам царь курит, и все его слуги дымят. Значит, нужно показать, что и они слуги, готовы кашлять, краснеть и бледнеть, терпеть до рвоты, чтобы только покурить.

При появлении канцлера шум оборвался не сразу. Он словно прокатился по залу волной: сначала замолчали сидевшие ближе к дверям, затем увидели вставших те, кто находился дальше, и один за другим начали подниматься. Неплюев не торопился. Прошёл к возвышению, остановился возле длинного стола, положил перед собой папку и только тогда обвёл присутствующих взглядом.

Рядом стоял Скорняков. Он-то несколько растерялся от такого собрания и от того, что люди здесь выглядели, мягко сказать, непривычно. Привык молодой министр уже к другой атмосфере. Привык быть главным, а тут столько недовольных лиц уставились на министра, не понимая, кто он и что от этого человека во многом зависит экономическая политика государства. Молодой шибко.

Зал был набит людьми, которые привыкли считать деньги и не привыкли отдавать их без причины. И они ждали, что будут обирать. Ещё и нововведения… Купцы не успевали привыкать к одному, как, например, к отмене внутренних таможен, как уже вводились новые правила торговли. А они степенные люди, неспешные.

И именно поэтому разговор обещал быть напряжённым.

— Садитесь, господа, — сказал Неплюев.

Стулья загремели почти одновременно.

В первом ряду канцлер сразу заметил Акинфия Никитича Демидова. Тот сидел тяжело, основательно, широко расставив ноги, словно не во дворце находился, а у себя в заводской конторе. Лицо спокойное, борода ухожена, взгляд цепкий. Демидов не вертел головой и не пытался первым привлечь внимание. Ему это было не нужно. В России мало кто из присутствующих мог разговаривать о железе, меди, руде и заводах с таким знанием дела, как он.

А ещё сильно злился Демидов, что его сорвали. Только-только он был готов отчитываться перед самим императором о добыче серебра и золота, и было чем порадовать монарха, чтобы получить какие-нибудь преференции за выполненную работу. А тут… пришлось срываться с Урала, когда обозы с драгоценными металлами только формировались, но лишь к началу лета должны были отправиться.

— Что ж такого важного, что вестовыми не сообщить? Или работы у нас нет, в разъездах пребывать постоянно? Меня только Ганнибал проверил, — возмущался Демидов, полагая, что только императору и под силу его прогнуть.

А вот канцлер… так меняются они, воры, часто. Чего церимониться и с этим.

Рядом расположился Матвей Евреинов — совсем другой человек: аккуратный, суховатый, по-европейски одетый, с тонкими пальцами, которые то и дело касались лежавшей перед ним записной книжки.

Он больше смотрел, чем говорил, и Неплюеву это нравилось. Иван Журавлёв, напротив, уже успел дважды что-то горячо прошептать соседу.

Данила Воронов сидел, сложив руки на животе, с выражением человека, который заранее подозревает государство в желании залезть в его кошель. Как-то и успел позабыть он, что государство дало Воронову возможности к росту и обеспечило в аренду сразу четырьмя большими галерами, бывшими когда-то шведскими. А вот он… Только раз и сходил морем в Стокгольм.

Планировалось же дальше идти, к англичанам торговать, к голландцам, чтобы перехватывать у них лидерство торговли с Россией. Но туда с неохотой собирался Воронов, выжидал, мерил терпение ревизоров государевых, когда они на него дело откроют. Взял же обязательства, а не выполняет.

А чуть дальше оказался Савва Яковлев — самый молодой из заметных участников собрания. На него многие старшие купцы посматривали почти с насмешкой, но юноша держался прямо и старательно делал вид, что этих взглядов не замечает. Мал, да удал. Открывает со своими партнёрами, которые тоже прибыли сюда, торговое представительство в Кенигсберге прусском.

Открывал… сейчас, с начавшейся войной, проект не факт, что будет возможен в ближайшее время. Но всё, он шевелится, хочет за пояс заткнуть других богатеев-купчин.

Неплюев выдержал паузу.

— Государь император повелел говорить с вами не о том, что Россия должна купить, — начал он спокойно. — Покупать умеет всякий, у кого есть серебро. Мы будем говорить о том, что Россия должна продать. И кому. А главное — кто из вас на этом разбогатеет.

Последние слова заметно изменили атмосферу. Кто-то улыбнулся. Кто-то подался вперёд.

— Енто слыхали ужо… не выходит, видать, — сказал Воронов.

Скорняков, стоявший немного сбоку, едва заметно усмехнулся.

— Это вы, господин Воронов? Вам я подписывал субсидии и ссуды… Где деньги?

Неплюев посмотрел строго на Петра Ивановича Скорнякова, всем видом показывая, что тот сильно вспылил. Не нужно сейчас подымать такие вопросы, особенно в присутствии других купцов. Да будь Воронов трижды неправ и даже вор, в обществе такого не признает и с пеной у рта, даже если ему грозит смерть, будет защищать себя. Ибо потерять имя — потерять всё, не только жизнь.

— Я! Да я ничем…

— Молчать! — прикрикнул Неплюев.

Гвардейцы подались вперёд, посматривая на канцлера и ожидая приказа. Любого приказа… пусть даже и залить просторный зал кровью.

Все замолчали. И взгляд Ивана Ивановича неглупые купцы и промышленники считали быстро. Этот не шутит, он может и строго.

— Начнём с Царьграда, — продолжил канцлер через некоторое время, словно бы и ничего не произошло. — Босфор и Дарданеллы отныне для русского купца не чужая калитка, возле которой сидит турок и решает, пропустить вас или нет. По выражению государя, это теперь русские ворота. И государь желает, чтобы через эти ворота пошёл русский товар. И пока желает, но сие не значит, что и дале будет так, чтобы то был русский купец. Не будет вас, будут другие.

Акинфий Демидов первым погладил бороду, было открыл рот, но промолчал. Заговорил Воронов.

— Ворота, ваше высокопревосходительство, хороши, — произнёс он осторожно и перед тем, как продолжить, коротко посмотрел на соседей. — Только возле всяких ворот мытарь сидит. Сегодня русский, завтра грек, послезавтра ещё кто. Купцу всё едино, кому платить, коли платить надобно.

По залу прошёл одобрительный гул. Неплюев не нахмурился. Именно этого он и ждал.

— Потому и говорим сегодня о пошлинах, Данила Иванович. Государь согласен предоставить русским торговым судам беспошлинный проход через Босфор и Дарданеллы. Боле того, надо и сопроводить флот наш дале.