И все находило отклик. Прониклись.

И почему в России зачастую бывает так, что не за совесть, а за страх? Но у нее же особенная стать.

В Россию можно только верить.

После него поднялся Евреинов.

— Я подготовлю проект Левантийской компании. Капитал, доли, управление, порты, предполагаемые товары. Через месяц представлю Министерству экономики.

— Через три недели, — сказал Скорняков.

Евреинов поморщился.

— Через месяц.

— Двадцать пять дней.

— Двадцать восемь.

— Хорошо.

— Вот видите, — Евреинов улыбнулся. — Вы тоже учитесь торговаться.

Журавлёв заявил, что готов заложить два торговых корабля, если получит обещанный четырёхпроцентный кредит и сможет нанять иностранных штурманов без лишней канцелярской волокиты. Воронов после долгого ворчания согласился войти в Морской страховой фонд, но потребовал прислать ему расчёты до первого взноса. Молодой Савва Яковлев ничего больше не говорил. Он сидел, быстро записывал услышанное и время от времени посматривал на Демидова. Неплюев заметил этот взгляд и почему-то подумал, что из мальчишки действительно может получиться что-то интересное.

Когда совещание наконец закончилось, купцы не бросились к дверям.

Вот это удивило канцлера больше всего.

Люди сбивались небольшими группами прямо в зале. Спорили уже между собой, считали что-то на бумаге, обменивались именами приказчиков, говорили о Херсоне, Царьграде, железе, кораблях, страховке. Евреинов уже держал Журавлёва за пуговицу кафтана и что-то доказывал ему насчёт будущей компании. Воронов стоял рядом и вмешивался. Демидов медленно шёл к выходу, но Савва Яковлев всё-таки набрался смелости и догнал его.

Акинфий Никитич остановился.

Молодой человек что-то сказал.

Демидов нахмурился, потом ответил. Савва снова заговорил.

Заводчик несколько секунд смотрел на него, после чего махнул рукой в сторону двери — иди, мол, со мной.

Они вышли вместе.

Неплюев проводил их взглядом.

— Вот ради этого, — тихо произнёс Скорняков рядом.

— Чего именно?

Министр кивнул на зал.

— Они после собрания не расходятся. Они считают.

Иван Иванович ничего не ответил.

Он смотрел на купцов, продолжавших спорить там, где государственный разговор уже официально закончился.

Пожалуй, Скорняков был прав.

Император требовал невозможного — заставить огромную страну двигаться не только потому, что её толкает вперёд его железная рука. Сделать так, чтобы однажды она начала двигаться сама.

И, может быть, именно сейчас Неплюев впервые увидел, как это может произойти.

Новомосковск.

Новомосковская губерния. Русская Калифорния.

13 мая 1727 года.

Дмитрий Прокофьевич Лаптев стоял на причале Новомосковска и наблюдал за тем, как разгружается очередной транспортник. Стоял хмурый, сосредоточенный.

Приход одного корабля в два месяца считался ещё недавно отличным результатом, почти праздником, благодаря которому поселение могло жить и понемногу развиваться. Сейчас же казалось, что, если бы сюда каждую неделю приходило по одному судну, и этого было бы мало.

Но аппетиты, как известно, растут во время еды, а желание получить как можно больше ресурсов возрастало вместе с самим городом, который уже никто, кроме совсем упрямых канцелярских крыс, да и то в далёком Охотске, факторией не называл.

Лаптев тоже давно привык говорить «город», хотя всякий раз, произнося это слово, невольно оглядывался, будто проверяя, действительно ли несколько улиц, верфь, церковь, склады и острог уже заслужили столь громкое название.

Заслужили. Ибо и улицы были в полсотни домов, частью которые были построены из дерева, но двух-, даже трёхэтажными, с квартирами. И склады немалые. В остроге своя жизнь, казармы, свои склады и несколько домов для администрации.

И это если не считать того необычного для русского глаза зрелища, которое раскинулось далеко от города. Тут были шалаши-вигвамы, полуземлянки, где жили разные люди, по большей части индейцы, что пристроились к русскому городу и уже вливались в его ритм, работу, чётко отслеживая графики выдачи еды.

Но главным центром притяжения и для русских колонистов, и местных был порт. Он уже мог одномоментно принимать сразу три корабля, так сказать, был «на вырост». Тут же были таверны, сразу две. И несмотря на то, что в городе и его окрестностях была налажена работа и не так и много людей могли праздно шататься, питейные заведения почти всегда принимали гостей.

Дорого тут, да. Но и денег в Новомосковске было как бы не больше, чем в средней руки русском городе в европейской части России. Причём чаще расплачивались золотом. И таверны приносили администрации города такие прибыли, что их можно было смело сравнивать пусть с одним золотым рудником. Но ведь золотым!

Впрочем, заработал небольшой винокуренный завод, который и был главным поставщиком выпивки в таверны, и первые урожаи худо-бедно собрали. Но, наверное, важнее было то, что местные племена стали город неплохо снабжать едой, прежде всего дичью. И с индейцами не было нужды торговать золотом или серебром. Они охотнее всего брали железные предметы.

Так что и две кузнечных мастерских, способных разрастись в заводы, работали. Не нашли тут хорошей железной руды, но выход был. Севернее, в губернии-колонии Николаевской, где в честь святого Николая был назван город Николаевом, была руда. А в Новомосковске, бывшем Петрограде, но по велению государя переименованном, была и небольшая гребная эскадра, и два фрегата работали на постоянной основе для Русской Америки. Так что железо было.

Но чего не было тут, так холодов. И с торгового судна под Андреевским флагом как раз продолжали разгружать лёд. Матросы вытаскивали тяжёлые, обмотанные рогожей глыбы из глубокого трюма, где те лежали вперемешку с опилками, соломой и войлоком, и передавали дальше по цепочке.

Люди работали привычно, без отдельного понукания, и Лаптеву не требовалось отдавать указания: часть льда сразу отправляли в большие земляные ледники, вырытые на склоне выше пристани, часть — в погреба госпиталя и магазинов. Всё равно по дороге растаяла едва ли не половина груза, а вокруг каждой выгруженной глыбы уже текли ручейки драгоценной воды. Дмитрий несколько секунд следил за одним особенно крупным куском, с которого капало так щедро, словно казна сама утекала между досок причала, и недовольно дёрнул щекой.

— И половины льда до тебя не довезли, — сказал Алексей Ильич Чириков, стоявший рядом с губернатором Новомосковской волости, сиречь всей Русской Калифорнии, и с сожалением посмотрел на мокрые доски причала. Он говорил спокойно, но при этом привычно щурился на судно так, словно всё ещё мысленно проверял осадку и состояние рангоута. — Жарко. А лёд, зараза, сам себя холодить не желает. Я ему объяснял всю дорогу, что он казённый и обязан терпеть, да он, видно, государевой службы не уважает, — добавил капитан и кончиком сапога подвинул щепку, мешавшую ему стоять.

— И на том спасибо, — с мрачным выражением лица ответил Лаптев и провёл большим пальцем по небритой щеке. Это движение у него давно стало привычкой: если Дмитрий начинал тереть подбородок, значит, считал, прикидывал и почти наверняка находил повод быть недовольным. — Соли у нас не достаёт. Было бы лучше соли, конечно, вместо льда. Ну хоть и немного можно будет сохранить рыбы и мяса в ледниках. А то добываем достаточно, а сохранить не можем. Смешно выходит: вокруг океан, рыбы столько, что рукой лови, а в реках как форель идёт на нерест, то сама выпрыгивает на берег, икры много. И олени по холмам ходят, коровы расплодились, а зимой опять начнут вопить, что жрать нечего, — закончил он и тяжело вздохнул, провожая взглядом очередную мокрую глыбу.

Чириков усмехнулся, но возражать не стал. Он прекрасно знал, что Лаптев не преувеличивает. Новомосковск рос быстрее, чем кто-либо рассчитывал, и уже давно перестал быть аккуратной деревянной крепостью с несколькими складами, кузницей и десятком изб. От старого острога остались стены внутреннего двора, две рубленые башни и массивные ворота, которые теперь находились почти в центре поселения и смотрелись странно, словно старый дед, случайно оказавшийся посреди шумной ярмарки.