— Придётся все титулы возвращать ему и, может, даже какой-то дворец, — правильно расценила обстановку Мария Дмитриевна, чуть наклонившись ко мне и не сводя глаз с приближающегося князя.

— Я не знаю, что с ним делать. Казнить бы этого засранца, так посмотри, что вытворяет! — ответил я вполголоса, а Маша едва заметно улыбнулась, будто услышала именно то, чего ожидала.

Следом за Меньшиковым, как за триумфатором, шли русские полки. Вернее, даже не полки — два батальона, но у каждого бойца было знамя, опущенное к земле и явно набиравшее пыль. Шёлк, шерсть, золотое шитьё, полумесяцы, выцветшие полотнища и ещё совсем новые, местами разорванные, местами с тёмными пятнами. Это были знамёна всех тех воинских подразделений, которые поверг Меньшиков. Солдаты ступали устало, лица обветрились, мундиры выгорели, зато смотрели они так, словно весь берег принадлежал им по праву.

— Сколько же людей он убил… — негромко сказала Маша, и в моей любимой опять проснулся гуманизм. Она проводила взглядом одно из продырявленных полотнищ и поджала губы.

— Не людей — врагов. Это разные понятия, давай не будем их путать, — в очередной раз, пусть и другими словами, ответил я, понимая, что сейчас она со мной спорить не станет.

Между тем белый конь остановился. Меньшиков с гордо выпрямленной спиной лихо, и не гляди, что ему давно не шестнадцать, спрыгнул на землю и подбежал ко мне. Я возвышался над ним; не будь помоста, наверное, Алексашка стал бы и ноги мне целовать. А так упал на колени и ещё головой ударился о землю. Совсем ведь себя не пожалел, пыль даже взвилась возле лба.

Позер…

— Ваше императорское величество, к ногам вашим знамёна всех поверженных супостатов кладу! Как есть — внес свой вклад в месть за унижение мое и людей твоих под Прутом, — сказал он и будто бы незаметно помахал рукой за спиной. Я, впрочем, увидел и этот жест, и то, как сразу зашевелились подготовленные солдаты.

Тут же слева и справа от Меньшикова к моим ногам стали укладывать турецкие знамёна. Древки стукались друг о друга, полотнища ложились неровными складками, закрывая землю. Несколько бунчуков положили сверху, и конский волос шевельнулся под ветром. Александр Данилович головы не поднимал, предоставляя всем как следует насмотреться на собственное смирение.

— Как есть скоморох, — пробурчал я, стараясь, чтобы услышала только Маша, и она легонько тронула меня за рукав.

Вот только чего не отнять — картинка образовывалась яркая, пафосная, величественная. Трое художников, готовивших иллюстрации для будущих статей в газетах и журналах, быстро делали зарисовки. Один даже привстал, выглядывая из-за чужого плеча, чтобы лучше рассмотреть лицо князя. Думаю, кто-нибудь попросит разрешения на создание фундаментального полотна по этому случаю. Ну и пусть: подобные мероприятия весьма действенны для идеологической составляющей России.

— Встань, светлейший! — сказал я громко, стараясь убрать скепсис, чтобы слова звучали вполне торжественно. — Большое дело ты сделал для России и для меня лично. Прощён ты окончательно. Титулы твои возвращаю. Жалую тебя Орденом Героя России.

Меньшиков привстал, поднял на меня голову с таким благоговением, с такой жаждой и фанатизмом в глазах, что я даже несколько опешил, чуть было не сделал шаг назад. Это были глаза верного пса, готового загрызть всех других собак, волков, да хоть с медведем сразиться, лишь бы хозяин почесал за холкой. На лбу прилипла пыль, одна перчатка была перепачкана землёй. Он этого даже не замечал, ожидая, что я скажу дальше.

— Всем сердцем, душой и жизнью предан вам, ваше императорское величество! — произнёс Александр Данилович в каком-то нездоровом исступлении, прижимая руку к груди. — Готов служить верой и правдой везде, куда ни пошлёшь меня. Хочешь — хоть в Америку, хочешь — в Сибирь, лишь бы знать, что ты доволен!

Может, послать? Мелькнула мысль, но я тут же её отогнал. Если бы он только чуть меньше воровал, я с удовольствием перевёл бы Миниха обратно в Петербург, потому как именно там сердце России, пусть душа в какой-то степени перекочевала в Царьград. Кроме того, впереди огромный проект, на который кто-то из этих двоих должен был отправиться на неизвестное время. Уже в ближайшие даже не месяцы, а недели мы собирались начать строить Волгодонский канал.

Сто тридцать четыре километра нужно прокопать, выгадать высоты, поставить шлюзы, соединить артерии, которые в этой реальности играют ещё большую роль, чем когда бы то ни было. Не будет быстрого развития Новороссии без возможности беспрепятственно доставлять грузы с Волги. И тут мне требовался человек, который не станет надеяться на удачный наскок. Землю не запугаешь, с водой не договоришься, а шлюз от красноречия исправнее работать не начнёт. Это Миних.

— Ну зачем же тебя в Америку, такого славного? — сказал я, и Меньшиков сразу оживился. — Добрые люди, которые осознали свою ошибку и более такого не повторят, нужны мне и здесь. В Царьграде нужны.

Было почти слышно, как Миних проглотил ком в горле. Он же теперь генерал-губернатор. С другой стороны, и в будущем, и я сам нередко им являлся, есть такая профессия — кризис-менеджер. И есть люди, которые за что не берутся — делают.

Я знал, что Миних — такой. Он сможет. С его педантичностью и исключительными инженерными чутьем и знаниями — сможет.

Я повернулся к нему, прежде чем обида успела окончательно проступить на его лице. Христофор Антонович выпрямился, ожидая, что сейчас ему велят принять очередное неприятное назначение. Меньшиков тоже посмотрел в его сторону, уже с осторожным любопытством.

— А тебя, Христофор Антонович, благодарю от всего сердца и жалую княжеским титулом за то, сколько ты сделал для России, — продолжил я. — Никто, кроме тебя, Волгодонский канал не построит. Никто, кроме тебя, не сможет быть таким генерал-губернатором Петербурга. России нужен канал и развитие столицы. Как бы мне два Миниха и поверь. Как бы мне… ни одного Меншикова. Но ты же погляди, что вытворяет! Он Азию ко мне привел. Если еще и сладится с Китаем, где Алексашкина рука тоже есть, то… тут и я бессильный, если по справедливости.

А вот здесь Меньшиков явно приуныл. Он-то думал, что только его час настал и все плюшки посыплются на него, а тут и Миниху я место определил. Христофор Антонович поклонился, медленно, с достоинством, но плечи у него наконец расслабились. За нашими спинами кто-то одобрительно зашептался. Всё правильно: пусть знают, что государева милость сегодня не одному человеку предназначена.

Не могу я Меньшикова не привлекать к высоким делам. Он вор, но такой вор, которого заменить пока просто некем. Людей хватает, подрастает поколение, прошедшее государеву школу и теперь обучающееся в университетах. Некоторые показывают очень неплохие знания и личные качества, необходимые России в ближайшее время. Но я рациональный руководитель: появится тот, кто сможет больше, — отправлю Меньшикова на пенсию, а пока приходится работать с теми, кто есть.

Да и вот он, пример искупления вины, на который могут равняться другие чиновники, если попадут в опалу. Пусть сделают хотя бы половину того, что сделал Меньшиков. Он лично, как в лучшие былые времена, пребывал в опасности, шёл на риск, использовал дипломатические таланты и смекалку, чтобы оказаться здесь. И ведь приехал не оправдываться, а складывать у моих ног доказательства. Очень даже убедительные.

— Принимай у меня, Александр Данилович, Царьград и сделай всё, чтобы здесь людям жилось хорошо, — сказал я, наклонившись к нему уже без прежней торжественности. — Дворец Топкапы твоей резиденцией будет. Твоей и детей твоих. В собственность. Это чтобы воровал меньше. А поймаю на воровстве — вырежу всё твоё колено. Вот в этом не изволь сомневаться: другого шанса тебе больше не дам никогда.

Улыбка на его лице замерла, и князь поспешно склонил голову. Я развернулся и пошёл, не дожидаясь новой клятвы. Для газет и журналов, для пересудов в Европе пафоса и времени было более чем достаточно. Остальное обсуждать здесь, среди знамён, художников и чужих ушей, не собирался. Другой театр военных действий сейчас был важнее.