Чарторыйский только усмехнулся. Они не понимали, что время лёгких шляхетских набегов на русскую землю уже закончилось. Что нападение на русский обоз или полк теперь может стать только поводом для большой кровавой войны, которую Польша явно не выдержит.

Да, конечно же, была немалая надежда, дающая шанс на лучший исход: Россия занята совершенно другими делами. В Европе назревает война, в которой она явно будет участвовать. Вернее война то идет. Россия еще всеми своими лапами в нее не втянулась.

Еще Османскую империю русские громят, но поляки не верят всем тем сведениям, которые сейчас приходят в Польшу, будто русские уже поставили на колени мощнейшую Османскую империю. Не верят. Не могут верить. Ту самую империю, которую поляки не то что не могли надеяться поставить на колени или окончательно победить, но даже хоть какую-то значительную территорию у неё забрать. На протяжении веков только отбивались. Успешно, героически, временами блестяще — но пребывали в обороне. А русские громят? Не верим!

Шампанское продолжали разносить, за ним последовали сладкие вина, которые шляхтичи встретили с куда большим удовольствием. Начали подавать сладкие булки, обильно посыпанные сахарной пудрой. Разговоры продолжали звучать всё более проворно и победоносно.

Чем больше пустело бутылок, тем слабее становилась Россия и тем сильнее делалась Речь Посполитая. Еще немного, и уже можно говорить о победоносном походе на Россию.

К исходу следующего часа некоторые уже всерьёз обсуждали, сколько французских полков понадобится, чтобы остановить русских. Через несколько бокалов решили, что хватит двадцати, потом — десяти. Один особенно разгорячённый шляхтич заявил, что вообще не понимает, зачем нужны французы, если собрать посполитое рушение.

И вот, когда общество было во всех смыслах разогрето…

— Ясновельможное панство! Встречайте своего короля! — неожиданно прозвучал голос под сводами королевского дворца.

В тот момент всё собравшееся общество разговаривало настолько громко, что уже почти никто никого не слушал, а некоторые так и вовсе удалились в другие комнаты, чтобы исправить нужду. Тишина наступила не сразу. Она словно двигалась по залу от дверей, заставляя один за другим замолкать столы. Несколько шляхтичей ещё продолжали спорить, пока не поняли, что их уже никто не слушает. Некоторые даже не успели толком привести себя в порядок и, наскоро завершив наполнять туалетные горшки, придерживая штаны, поспешили обратно к великосветскому обществу, чтобы увидеть, не обманывают ли их.

Посреди тронного зала, где ещё недавно восседал могучий и любвеобильный Август II, появился Станислав Лещинский. Это было настолько неожиданно, что несколько секунд никто даже не кричал. Потом зал взорвался. Шляхта ликовала. Кто-то бросился вперёд, кто-то поднял бокал, кто-то уже кричал о законном короле. Теодор Потоцкий впервые за весь вечер широко улыбнулся, а Юзеф Потоцкий ударил ладонью по столу и поднялся.

А когда Лещинский ещё и в традициях польского шляхетства принял глиняную чарку с мёдом, выпил её до дна и разбил себе на лбу, сомневающихся почти не осталось.

— Славься! Славься наш кроль! — заорали десятки глоток.

— Станислав! Станислав! — подхватили с разных сторон.

— За круля! — надрывался кто-то уже возле самого трона.

Чарторыйский остался сидеть. Он смотрел на происходящее и понимал, что всё было подготовлено заранее. Даже появление Лещинского. Даже чарка. Возможно, и крики людей, первыми назвавших его королём.

— Быстро вы его выбрали, — тихо произнёс он, глядя поверх поднятых бокалов. — А я тут для видимости, что всех и вся выслушали и мнение приняли к сведению.

Сидевший рядом шляхтич услышал и тут же повернулся к нему.

— Народ выбрал, — с вызовом ответил тот.

— Какой народ? — спросил Август Александр, чуть приподняв бровь.

— Польский!

Чарторыйский медленно оглядел зал.

— Я вижу здесь человек сто. И половина уже пьяна.

Собеседник отвернулся. В это время тот самый слуга, который, как казалось, хотел всем угодить, бывший слуга Августа II, в сопровождении ещё двух слуг, одетых исключительно по французской моде, подошёл к Чарторыйскому.

— Ясновельможный пан, не соизволите ли выйти? — почти ласково попросил слуга, склонившись в поклоне.

То, что он вообще осмелился открыть рот перед одним из самых ярких представителей Польши, главой рода Чарторыйских, которые взяли русскую сторону и хотели посадить на престол Речи Посполитой сына Августа, окончательно вывело князя из себя.

— Пошёл к чёрту, быдло! — прорычал он и ногой пнул слугу.

Как многие считали, верный пёс Августа II только подобострастно поклонился ясновельможному пану. Единственное, что не поблагодарил за то, что тот не поленился поднять ногу для того, чтобы пинком прогнать недостойного слугу.

— Не бывать отпрыску Августа на троне польском! — уже говорил тем временем сам Станислав Лещинский, и его голос разносился по залу. Он стоял перед собравшимися, раскрасневшийся после дороги, вина и внезапно обрушившихся на него приветствий, но говорил твёрдо. — Его сын встречался с Петром, и они уже обо всём договорились. Он слабый! Он не придёт сюда, в Польшу. Он будет сидеть в своей Саксонии и только обороняться! Нам не нужны такие слабые короли. Нам не нужна война со всей просвещённой Европой. Мы не будем защищать своей польской кровью Саксонию!

— Славься! — снова закричали вокруг.

Ещё бы. Конечно же, Лещинскому нужно было обосновать собственные претензии. Никто не заметил, как неожиданно все двери оказались заперты. Шляхта была слишком увлечена происходящим. Вина и других напитков слуги нанесли столько, что теперь оставалось только пить, догрызать ненавистный, но, как оказалось, такой же вкусный, как и ненависть к России, русский шоколад и поздравлять друг друга с возвращением величия Речи Посполитой.

Принесли и другое кушанье, и то, что здесь называли французской водой, хотя во Франции никто не производил такие сладкие газированные напитки. Шляхта упивалась своим могуществом, которое, как они считали, рождалось здесь, прямо сейчас, в их ясновельможном собрании. Кто-то уже распределял будущие должности, кто-то спорил, сколько денег даст Людовик XV, кто-то требовал немедленно арестовать русских агентов. Никто не заметил, как тот самый слуга Августа II исчез.

Первому стало плохо одному из присутствующих, когда тот не шел, на четвереньках полз к стоящему, как статуя на постаменте, Станиславу Лещинскому. Шляхтич побледнел, прижал ладонь к животу, но попытался продолжить разговор. Потом резко наклонился и извергнул содержимое желудка прямо на камзол сидевшего напротив ясновельможного пана. Сначала раздался хохот.

— Не держит французского вина! — выкрикнул кто-то из-за стола, поднимая бокал.

— Венгерское надо было пить! Или мед польский, — отозвался другой, и вокруг снова захохотали.

Оскорблённый пан вскочил, уже хватаясь за саблю, но тут его самого качнуло. Он ухватился рукой за стол. Смех стал тише. Ещё один человек согнулся. Потом другой. Станислав Лещинский смотрел на происходящее и недоумевал, косясь в сторону тайного французского посланника. А тому тоже стало плохо.

Ну ладно, бывает так, что, когда один человек извергнул из себя обед, другой, увидев это, тоже поддаётся такому же соблазну. Но когда один из шляхтичей вдруг рухнул на пол, задёргался, а на губах у него показалась пена, стало уже не до смеха.

— Лекаря! — закричал кто-то, вскакивая со своего места.

— Откройте окна! — перебил его другой, уже заметно побледневший.

— Что с ним⁈ — раздался третий голос.

Человек на полу бился в судорогах. Потом упал второй. У третьего бокал выпал из пальцев и разбился о паркет. Слабость, головокружение, усиливающаяся резь в животе. Люди ещё не понимали, что происходит, но страх уже входил в зал, и он оказался куда сильнее всех речей о сарматской крови. Кто-то бросился к дверям, дёрнул ручку один раз, второй, ударил плечом.