Сам же он уже находился у распахнутых ворот. Австрийцы, которые встречали русских, завидев их приближение, даже не стесняясь, просто отхлынули в сторону и побежали по Венской дороге. Туда, где ещё оставались пусть и разгромленные, но всё-таки какие-то силы императорского дома Габсбургов. Некоторые бросали ружья, другие на ходу срывали с себя ранцы, чтобы бежать быстрее.

— Как крысы бегут, — сплюнул Чеботарь, наблюдая за отступающими.

Не нравилась ему сама идея, что русская кровь должна обильно проливаться в каждом городе, где имеются хоть какие-то интересы Российской короны, в то время как сами защитники этих городов бегут как последние трусы. Союзники союзниками, но ведь и у русских солдат были семьи, жёны, дети. Почему именно им всякий раз предстояло исправлять чужие ошибки?

Однако мнение о защитниках, вернее, о настоящих защитниках Праги, очень быстро изменилось, когда Чеботарь увидел не мундиры австрийских войск, а разношёрстную массу горожан, которые с оружием наперевес создали своеобразный коридор, пропуская русских.

Многие из этих простых мужчин были с повязками, с окровавленными лицами, усталые, грязные, едва державшиеся на ногах. Один пожилой ремесленник опирался на ружьё, словно на палку, другой придерживал перевязанную руку, а совсем молодой парень с лицом, перепачканным сажей, пытался помочь товарищу поднять упавший ящик с патронами. На некоторых ещё виднелись рабочие фартуки, у иных поверх обычной одежды были надеты подобранные где-то солдатские ремни и подсумки.

И сразу у Чеботаря и всего его ударного кулака, состоявшего из двухсот двадцати бойцов, всплыли воспоминания о том, как они дрались на улицах Белграда. Настоящие патриотичные сербы выглядели примерно так же. Те же усталые лица, та же злость в глазах и готовность сражаться за собственные дома, даже когда надежды почти не осталось.

— Никитка, давай бери своего богемца, иди командовать этим ополчением, нечего им под ногами у нас без толку шляться, — приказал Чеботарь ещё одному своему заместителю. — Только смотри, чтобы они нас за пруссаков не приняли. А то ещё свои же в спину пальнут.

Никитка… Так его мог называть только Чеботарь. На самом деле Никита Порфирьевич Лашкарь был уже полковником. Причём не из тех, кто получил чин за красивую фамилию или умение понравиться начальству. Он заслужил его в боях, а император, хотя и крайне редко награждал кого-либо поместьями, пожаловал ему немалое количество земель с крестьянами. Правда, крестьянами освобождёнными, жившими по договорам, но всё же в приличном числе. Для человека, ещё недавно не имевшего ничего подобного, награда оказалась более чем существенной.

Лашкарь коротко поклонился и направился к горожанам. С ним пошёл богемец, который должен был объяснять приказы и помогать разобраться, кто из местных командует тем или иным отрядом. Корней проводил их взглядом и поймал себя на мысли, насколько хорошо иметь таких подчинённых. Отдал приказ — и можешь быть уверен, что он будет исполнен. Даже не обязательно смотреть в ту сторону, на север, где, судя по всему, пруссаки уже добивали австрийский заслон.

Добивали, но ведь ещё не прорвались.

— Значит, надо будет поставить русской водки всем выжившим австриякам, которые не дали ударить нам в бочину, — вслух произнёс свои мысли Корней Чеботарь.

— А если много выживет? — поинтересовался один из сопровождавших его офицеров.

— Значит, много водки поставим, — отрезал генерал. — Мне не жалко. Особенно если они ещё немного продержатся.

Пройдя несколько кварталов, русский генерал понял, насколько вовремя они вошли в город. Баррикады на улицах были оттянуты уже практически к самому выходу. Оставалось, наверное, сделать ещё один, даже незначительный шаг прусским войскам, и тогда они могли бы полностью очистить Прагу и от австрийских солдат, и от самих жителей.

Улицы выглядели страшно. Разбитые окна, обвалившаяся черепица, брошенные телеги, перевёрнутые бочки. На мостовой лежали убитые, которых уже некому было убирать, а возле одного из домов двое горожан пытались оттащить раненого товарища подальше от перекрёстка. Над крышами тянулся дым, пахло гарью, порохом и чем-то ещё, неприятным, знакомым каждому, кто хоть раз оказывался на поле боя.

— А ну, расступись! — кричали впереди.

Защитники города толпились в большом количестве возле трёх основных улиц, которые вели к западным воротам. Их было много, но нельзя сказать, чтобы много было в этом толку. Одни стреляли, другие мешали стрелять, третьи пытались командовать, причём одновременно и совершенно по-разному. Корней сразу понял, что без наведения порядка вся эта масса людей не продержится и часа.

Тут же, не ожидая нового приказа, хотя соответствующее распоряжение было получено ещё раньше, когда на нарисованной карте города определялись огневые позиции подразделений полудивизии Чеботаря, зорники начали занимать места на крышах. Одни поднимались по лестницам, другие пробирались через чердаки, третьи устраивались возле слуховых окон. Их задачей было прежде всего обнаруживать и поражать неприятельских офицеров, артиллеристов и тех, кто представлял наибольшую опасность для наступавших русских.

В русской армии слово «снайпер» не использовалось. Даже несмотря на то, что несколько раз император обронил его в разговорах, оно никак не приживалось. Так что приказ был отдан не снайперам, а зорникам. Зорниками называли тех, кто зрит через оптический прицел, а порой и тех, кто умеет рассмотреть цель и, самое главное, поразить её на большом расстоянии даже без использования оптики.

— Бах! Бах! Бах! — ещё не успел передовой штурмовой отряд Чеботаря протиснуться через изнурённых защитников Праги, как уже зазвучали выстрелы.

И нет, это не прусские ружья разряжались. Это били русские зорники. Били часто, один выстрел следовал за другим, и по этой частоте Корней понял, что они видят цели. И что целей этих много.

— Пух! — полетели гранаты, пущенные гранатомётчиками.

Значит, враг вообще близко.

И тут раздался слаженный залп прямо по направлению к Чеботарю. Воздух словно разорвался от одновременного грохота десятков ружей. Возможно, генерала спас бы стальной щит, который несли впереди, но между русскими и неприятелем ещё находились несколько рядов защитников Праги. Они никак не могли протиснуться, чтобы уступить место союзникам, и теперь поплатились за это жизнями.

Люди падали один за другим. Кто-то рухнул молча, кто-то закричал, хватаясь за грудь или живот. Молодой горожанин, только что пытавшийся пропустить русских вперёд, вдруг осел на колени, удивлённо посмотрел на окровавленную ладонь и повалился набок. Его товарищ попытался поднять раненого, но тут же сам получил пулю.

Чеботарь уже хотел повесить винтовку на плечо и достать два револьвера, ожидая, что прямо сейчас начнётся штыковая атака. В тесноте баррикад скорострельная винтовка была хороша, но два револьвера позволяли действовать ещё быстрее, особенно когда неприятель окажется буквально в нескольких шагах.

Однако, к его удивлению, как только он подошёл к краю баррикады, то увидел, что прусские пехотинцы прямо сейчас быстро и слаженно заряжают свои ружья. Одни уже насыпали порох, другие забивали пули, третьи поднимали оружие, готовясь повторить залп. Действовали они настолько уверенно, что становилось понятно: перед русскими не какие-нибудь плохо обученные рекруты.

А вот гренадёры…

— По гренадёрам прицельным! — закричал Чеботарь, заметив, как несколько неприятельских солдат отделяются от общего строя.

Почти сразу раздались хлёсткие, словно удары плётки, хлопки русских винтовок. В этом отряде были лучшие из лучших. Те, кто умел не только точно стрелять, но и самостоятельно соображать, что и как делать, видеть поле боя, а некоторые, возможно, даже обладали настоящим стратегическим мышлением. Во всяком случае, Корнею редко приходилось дважды объяснять им очевидное.

Так что, не сговариваясь, зорники били по тем гренадёрам прусской армии, которые уже успели поджечь гранаты и теперь приближались к баррикаде, намереваясь забросать защитников города взрывными снарядами. Один из пруссаков вдруг запрокинул голову и рухнул навзничь, другой выронил гранату, третий, получив пулю, успел сделать ещё несколько шагов, прежде чем упасть прямо перед своими товарищами.