Сглатываю подступившие слезы и уговариваю себя. Не все сразу, Манечка. Не все сразу. Сначала бабкина квартира. Затем работа, а потом уже Коля. Все у тебя получится, девочка. Иначе и быть не может.

— Мой человек порешал с нотариусом. Сейчас сброшу тебе контакт. Оформят все задним числом. Скажем, июлем прошлого года. И деньги передадут другой стороне в момент отказа от наследства. Ни о чем не беспокойся, девочка, — упав рядом, машинально елозит ладонью по влажным складкам.

— Спасибо, миленький, — трусь задницей о бедра Мустафы. — Ты обо всем всегда думаешь… За всех… Жеребец мой…

— Если залетишь, ребенка я заберу, — роняет он жестко. — У нас так принято. Дети должны жить с отцом…

— Хорошо, как скажешь, — мурлычу, не желая спорить.

Прикусываю губу, стараясь не расхохотаться. Вот же дебил! Ну какие мне дети? Нафиг они нужны? Аборт сделаю. Этот дурак ничего не узнает.

— Надо к Беляеву зайти. Он там живой еще? — как только Мустафа меня отпускает, натягиваю трусики.

— Под капельницей лежит. Лучше не беспокоить. С ним сиделка. В Москве сдаст жене, — объясняет устало. — А ты другим рейсом лети, — велит он и упирается в меня жадным взглядом. — Иди сюда, — бросает свое коронное. — И трусы сними, а то порву. Я еще не закончил с тобой.

Послушно исполняю все указания. Возвращаюсь в постель и прекрасно знаю, что завтра не смогу ни стоять, ни сидеть.

— Он ее точно не найдет? — спрашиваю, обнимая Мустафу.

— Нет. Об этом можешь не волноваться, Мария. Ее стерли, — объясняет, не называя по имени. — Нет больше никакой Нины Зориной. И не будет никогда…

— Убили? — выпаливаю в ужасе.

— Нет, зачем? Она жива. Уже в гареме одного уважаемого человека. У него постоянно свербит в одном месте. Своего рода психическое расстройство. Ему понравится усмирять ее и шпилить, — усмехается он, наваливаясь на меня. — Средства защиты наш добрый друг не признает, поэтому твоя бывшая подруга скоро превратится в примитивную вечно беременную самку.

— Правда? Я за нее рада! — подхватываю я, раздвигая ноги. И хохочу в голос. Будто последний раз. — Как же удачно все складывается, Мустафа! Давай шампанского выпьем!

Нина

Сколько времени прошло, как меня украли, не знаю.

Даже не понимаю, когда день сменяется ночью. В каменном мешке нет окон. Под низким потолком денно и нощно мерцает красная лампа. Давит на глаза, путает сознание.

Укутываю голову плотной тряпкой, служащей мне покрывалом, и только так засыпаю. Но ненадолго. Сначала одолевают кошмары, и я просыпаюсь от собственного крика. Или мечусь по топчану в ужасе и открываю глаза.

Обвожу мутным взглядом камеру и снова стону от разочарования. Это не сон, твою мать. Это хреновая действительность. Вот только я никак не могу с ней свыкнуться. Стараюсь дышать медленно. Но в жаркой и душной каморке мне каждый вздох дается с трудом.

Снимаю потную дерюжку. Голяком расхаживаю по камере. И в который раз задаю себе один и тот же вопрос. За что?

Не знаю. Не понимаю, почему меня до сих пор не нашел муж. И страшные мысли закрадываются в голову. С ним все в порядке? Он жив?

Моему долгому заточению есть только одно объяснение. Коля сам попал в беду и не может мне помочь. Но если он не придет, значит, не придет никто. Гоню от себя страхи и панику. Так точно чокнуться можно. А мне нельзя. Мне домой, к детям надо.

Что же случилось? Кому мы помешали? Или только мой Зорин? А я как жена пошла прицепом. Мы же с ним связаны, как ниточка с иголочкой.

Плечи начинают зябнуть. Видимо, солнце садится за горизонт, наступает вечер. Который уже по счету? Я давно потеряла счет дням и неделям. Вот только жду, когда откроется дверь, и войдет все та же женщина с миской похлебки. Она уже приходила двадцать раз. Я считаю. Чтобы не сбиться, завязываю узелки на толстой сученой нитке, вытянутой из покрывала.

Что же получается? Предположим, меня кормят раз в день, не больше. Я здесь двадцать дней? С ума можно сойти!

Злюсь на Колю, злюсь на себя. Другие жены что-то выспрашивают постоянно. Про работу, про коллег.

А я?

Мне сказали: не вникай. Я и рада. Надо было хоть что-то узнать… Не зря же Коля просил не ездить в командировки. Что-то знал? Опасался? А я… Уперлась со своей дурацкой карьерой. Нет бы поговорить.

Улегшись поудобней, поджимаю ноги к груди. Чуть раскачиваюсь, стараясь унять головную боль. Да и низ живота сегодня крутит, тянет неприятно.

«Месячные, что ли? Вот только их мне сейчас и не хватало», — охаю в ужасе. Даже лоб покрывается испариной.

Блин! Блинский блин!

Они же приходят как часы. Долбаные гости из Краснодара! Ровно через двадцать семь дней. Всегда.

Это что же получается? В прошлый раз у меня все закончилось за пять дней до командировки. Двадцать дней я тут. И два дня провалялась в отключке?

Почти месяц в плену, мамочка дорогая! А Борик с Ирочкой там одни?!

Усевшись на топчане, обхватываю колени руками и реву от бессилия и отчаяния. Как там мои дети? Борик наверняка в курсе ситуации. А Ирочка? Что сказали ей?

Сердце разрывается на части за сына и дочку. Я бы все отдала, только бы их увидеть. На любую сумму бы согласилась, только бы отпустили. Но к моему великому ужасу никого тут нет кроме толстой бабищи. Да и та на контакт не идет.

Между ног становится мокро и липко. А на мне даже трусов нет. Только платье заношенное старое. Пропахшее моим потом. И голова сто лет немытая. Ежедневно продираю волосы пальцами, массирую кожу головы, умываюсь водой, что приносят мне для питья. И все. В остальном антисанитария ужасная.

С нетерпением жду, когда снова откроется дверь. Но кажется, время тянется мучительно медленно. Словно кто-то остановил стрелки или заставил часы и минуты бежать вспять.

Вздрагиваю, когда щелкает замок. Подскакиваю на постели. Беру в руки мокрый подол, показываю своей тюремщице.

Обалдело смотрю, как на толстом мясистом лице расплывается довольная улыбка. Это еще что за фигня? Интересно, чему она так обрадовалась? Моим гостям из Краснодара? Бред какой-то!

Но тетка довольно цокает языком и быстрым шагом выходит вон. И возвращается в компании своей начальницы. Той самой, что мяла мне грудь и била по щекам.

Та протягивает новые хлопковые трусики и прокладки Олвейс.

Неожиданно!

— И эту робу сменить! — требую я на английском. — И в душ хочу. Вы обязаны!

И сама не понимаю, откуда взялась смелость, граничащая с безрассудством.

— Хорошо, — кивает главная тюремщица. — Я передам.

Английский отвратительный. Я ее с трудом понимаю. Но сейчас важнее, что она понимает меня. Обе выходят. Снова запирается дверь.

Переодеваюсь, быстро ем и чувствую себя диким зверем, запертым в клетку.

Прошлым летом мы с Бориком и Ирочкой ходили в зоопарк. Там медведь сидел белый. Смотрел на нас из-за толстого стекла. А потом поднялся во весь рост. И Ирочка заплакала от страха. А Борик, наоборот, закричал от восторга.

— Кайфыыы! Мама, ты видела, какой он огромный?

Снова ложусь на свой топчан. Утыкаюсь носом в свернутое покрывало и реву как маленькая.

Коля, родненький, ну где же ты? Спаси меня! На тебя вся надежда!

Кутаю глаза от яркого света. Так и ослепнуть можно! Плотно сжимаю веки. И проваливаюсь в зыбкую дрему. Будто наяву вижу детей. Обнимаю их и снова реву. Вижу родителей и, распахнув глаза, впервые в жизни не горюю об их гибели. Они не дожили до этого дня и не сходят сейчас с ума от беспокойства.

За спиной неожиданно открывается дверь, и я подскакиваю с места. Усевшись, тру глаза, пытаясь понять, что происходит.

— Гоу, гоу, — словно ворона, каркает главная тюремщица и рукой к себе манит.

Встаю. Иду навстречу.

Неужели в моих похитителях проснулось что-то человеческое, и до них дошло, что нельзя в таких условиях держать женщину?

Но мерзкая баба хватает меня за запястье и защелкивает наручник. Нашла преступницу!