— Не сейчас. Сладости надо заслужить, — усмехаюсь, открывая бутылку с водой.

Ясмин фыркает негодующе и демонстративно отворачивается к окну. Всем своим видом показывает мне свое пренебрежение.

«Маленькая гурия! Они такими рождаются, что ли?» — думаю, наливая воду в стакан с золотым покрытием.

И дергаюсь от истошного крика Ясмин.

— Папа! Папа! Там под деревом женщина! С белыми волосами! Одна! Останови машину! Она умирает! Надо ее спасти!

— Глупости, детка! Наверное, привиделось, — протягиваю дочке стакан воды.

«Наверняка, очередные пингвины в пустыне», — усмехаюсь мысленно.

— Нет! — рыдает она, подскакивая на ноги. — Папа! Пожалуйста! Она погибнет без нашей помощи! Ты сам говорил — закон пустыни! Протяни руку одинокому путнику!

Слезы катятся по румяным щекам, маленькие ручки обивают мою шею. Дочка дрожит всем телом, а никому не нужная вода выплескивается на сиденье.

— Рифат, разворачиваемся, — приказываю водителю. Крепко прижимаю дочку к себе и, утирая слезы с румяных бархатистых щечек, предупреждаю. — Если это очередная глупая выходка, Ясмин, и там никого не окажется, я накажу тебя.

— Да нет же, папа! — порывисто восклицает дочка. И как только лимузин останавливается, первой выскакивает из машины. По засыпанным песком камням несется к большому засохшему дереву.

Выскакиваю следом, бегу за дочерью. А в душе все переворачивается. Как я мог упустить своего единственного ребенка? Других нет, и никогда не будет!

А если случится что?

Сердце трепыхается, как листва на ветру.

— Ясмин! — выдыхаю, догнав ту неподалеку от дерева.

— Я же говорила! — вздергивает она подбородок. А я как завороженный смотрю на блондинку, навзничь лежащую на песке.

Из других машин, хлопая дверцами, уже вылетает охрана. Бежит к нам, расчехляя оружие. Со всех сторон окружает дерево.

— Папочка, она жива? Давай спасем ее, — плача, просит Ясмин. Может, с английским у нас и проблемы, но у меня растет хорошая дочь. Добрая отзывчивая девочка с большим сердцем. Настоящая королева.

— Хмм… если она жива, — сажусь рядом на корточки. Прикасаюсь к тонкой жилке на шее. Чувствую слабый пульс.

Приподнимаю веко давным-давно заученным движением. Вглядываюсь в мутный зрачок с голубой радужкой. Жива. Но долго не протянет! Безотчетно поднимаю обмякшее тело на руки, несу к машине.

— Рашид, может быть подстава, — тихо окликает меня мой дядя и премьер Реджистана.

— Вот и выясним, Аман, — рычу я. Аккуратно кладу женщину на сиденье, где только что сидела моя Ясмин, и прошу водителя. — Подай мне аптечку.

— Папа, ты вылечишь ее? Обязательно вылечишь! — усаживается рядом дочка.

Ставлю между нами саквояж с медикаментами.

— Подержи, — протягиваю одноразовый шприц и бутылочку со спиртом. Наблюдаю, как на глазах становится серьезной и взрослой моя дочь.

Достав из коробки ампулы со скоропомощным препаратом, набираю шприц. А затем, нащупав вену на тонкой руке, медленно ввожу лекарство. Должно поддержать бедняжку до Реджистана. Иначе за благополучный исход я не ручаюсь.

Первым делом я замечаю мехенди — традиционные свадебные татуировки хной. Обычно перед свадьбой женщины рода наносят невесте затейливые узоры на кисти рук и ступни. Каждый завиток несет в себе пожелание добра, счастья, прибавления в семействе.

Только не в этот раз.

Среди незатейливых грубых фрагментов орнамента выписаны похабные пожелания. Да такие, что я при дочери вслух не рискну произнести.

«Отжарь меня жестко!»

«Возьми меня сзади», «Люблю большие члены»…

Мельком пробегаюсь по арабской вязи, и кровь стынет в жилах. Кто посмел так надругаться над женщиной? К чему ее готовили? Куда везли?

Надо с этим обязательно разобраться.

— Подай плед, Ясмин, — еле сдерживаясь, прошу дочку.

— Папа, что там? — охает она со своего места.

— Будет жить, — киваю я, прикрывая плечом спасенную.

Ясмин быстро достает тонкий плед из верблюжьей шерсти, протягивает мне.

Укутываю беднягу. А сам тупо пялюсь на благородные черты лица, на тонкую нежную кожу. Ясное дело, сбежала откуда-то.

И не по своей воле эта женщина оказалась в пустыне.

В душе закипает лютая ненависть.

В то время как каждый правитель полуострова строит долгосрочные отношения с Европой, какие-то шакальи экскременты угоняют в рабство ни в чем не повинных людей. Рревращают всех жителей региона в первобытных варваров.

— Едем, Рифат, — усевшись на свое место, киваю водителю. Лимузин трогается. Неслышно скользит по песку. А я вглядываюсь в черную тьму, опустившуюся над бескрайней пустыней и осознаю простейшую истину. Еще немного бы и чужестранка погибла.

— Папочка, а как она оказалась в пустыне? — плаксиво тянет Ясмин, словно считывая мои мысли.

— Хороший вопрос, дочка, — вздыхаю я. — Мне бы тоже хотелось знать на него ответ.

— Ваше величество, — по громкой связи обращается ко мне телохранитель. — Кажется, у нас проблемы.

— Где? — опускаю разделяющую нас перегородку

И с усмешкой смотрю на всадников, скачущих навстречу моему эскорту.

— Кто это вообще такие? — звоню в головную машину начальнику личной охраны.

— Акрам. Князь пустыни, — не скрывая презрения, бросает Муса. — Старый ублюдок из рода Диндаров.

Морщусь. Мне ничего не говорит ни имя, ни фамилия. Какой-то сумасшедший бедуин, возомнивший себя шейхом.

— Что он хочет? — напрягаюсь я, заранее зная ответ.

— Спрашивает о женщине. Говорит, это его наложница сбежала из гарема.

— У верблюжьего помета есть гарем? — уточняю на всякий случай. — Кем себя возомнил этот кусок дерьма? По какому праву он обращается ко мне? И кто ему позволил перекрывать мне путь? Попроси его убраться по-хорошему… Не захочет, действуй по инструкции. С нами Ясмин. Мы не имеем права останавливаться.

— Я понял, мой господин, — коротко бросает Муса. И сам в окружении охраны выходит навстречу всадникам. Что-то говорит им, требуя уйти с дороги.

— Папа, кто эти люди? Что они хотят? — испуганно жмется ко мне Ясмин. — Это из-за этой женщины? — кивает на соседнее сиденье, где в полной отключке лежит наша страдалица.

— Нет. Это бедуины, решившие оказать нам свое почтение, — мотаю головой. Не хочу пугать дочку.

— Я думаю, ты вводишь меня в заблуждение, — вздыхает мой рассудительный ребенок. — Иначе бы ты вышел навстречу поприветствовать их и не был бы так строг.

— Вы абсолютно правы, ваше высочество, — отвечаю с легким полупоклоном. Ясмин умна. Из нее выйдет отличная правительница.

— Не отдавай им ее, — порывисто хватает меня за руку дочь.

— Ни за что, — с улыбкой достаю из заплечной кобуры пистолет. Охрана свое дело знает, но мне спокойнее, когда душу греет маленький вороненый ствол. За себя и за Ясмин я постоять могу. А если моя дочь просит, то и за измученную незнакомку тоже.

Снаружи слышатся крики, стрельба.

Какой-то старик, спрыгнув с верблюда, подбегает к моему лимузину. Дергает ручку. Вот дурак! И скошенный короткой автоматной очередью тяжелым кулем падает в песок.

— Так тебе и надо, — бурчит недовольно моя дочь.

Машины рвут с места. Летят по ночной дороге со скоростью ветра. Но это не мешает Ясмин подхватиться с места и броситься к беглой наложнице.

— Мы тебя спасли. Не бойся ничего, — шепчет дочка, легко касаясь грязной щеки беглянки.

— Ясмин, вернись, пожалуйста, — собираю в кулак все свои силы. — Мы пока не знаем, кто эта женщина. И какие у нее намерения…

— Помогите, пожалуйста, помогите, — доносится стон с соседнего сиденья. — Мне нужно домой. К мужу и детям, — еле слышно шелестит губами она. И переходит с английского на какой-то другой язык, на котором я ни слова не понимаю.

Фак! Фак! Фак!

Так и хочется заорать в голос. Муж и дети у нее. Какая досада!

Не то чтобы я запал на чужестранку. Я до сих пор тоскую по любимой жене. Аллах внезапно призвал к себе мою Альфинур. Пять лет прошло, но боль утраты до сих пор острым копьем врезается в сердце. Разум пару лет назад уже свыкся с потерей, а душа до сих пор не может.