«Но это не точно», – мысленно продолжил я. Ну охренеть теперь!
Процесс продолжал идти. Ощущение усилилось – будто кто‑то записывает все содержимое моей головы на какой‑то носитель, копирует меня самого.
– Спросишь, как это возможно? – продолжал он‑я. – Сам нихрена не разобрался, если честно. Все, что я понял – Плесецкий изобрел механизм фактически цифрового бессмертия. В момент гибели архив сознания выстреливается направленным импульсом, подхватывается ретранслятором и перенаправляется на приемник в бункере, откуда уже распаковывается на нейроматрицу нового клона. Понимаю, звучит, как белый шум, – он развел руками, – для меня тоже все это темный лес. Но это работает. Насколько я понял, в тот момент, когда все вокруг полетело к чертям свинячьим, Плесецкий как раз обкатывал эту технологию на живых людях… И теперь тестирует ее на нас. Ну, не только на нас, но это ты поймешь позже. Сейчас нет времени объяснять, позже сам увидишь… – Он усмехнулся криво. – если умрешь. Ну, или когда.
Я тяжело выдохнул, опустился на край стола, чувствуя, как дрожат ноги.
Архив сознания.
Цифровое бессмертие.
Клоны.
Плесецкий тестирует технологию на мне.
Все это звучало безумно, но… но после всего, что я видел после того, как очнулся в бункере, после встречи с двойником, после того, как я только что увидел себя на голограмме, – это уже не казалось невозможным.
Он‑я продолжал:
– А ты, скорее всего, умрешь, брат. – его голос стал жестче. – Потому что этот гребаный эксперимент не предполагает вечной жизни. Только вечная игра в качестве пешки в руках Плесецкого. Раз за разом. Воскрешение за воскрешением. Стирание памяти, новая задача, смерть, повтор. – Он помолчал, потом добавил тише: – Но помни, брат – дойдя до края доски, пешка может стать ферзем. И теперь у тебя есть все для этого. Теперь, благодаря архиву, очнувшись после смерти, ты сохранишь воспоминания. Тебе не придется распутывать все это дерьмо с нуля, как пришлось мне.
Где‑то на фоне записи послышалась стрельба – глухие хлопки, далекие, но отчетливые. Автоматные очереди, взрывы.
Он‑я резко обернулся на звук, напрягся, выругался вполголоса.
– Все, брат, времени у меня не осталось, – быстро сказал он, глядя куда‑то за кадр. – Надеюсь, ты слушал внимательно – информация с инфодампа сотрется после просмотра. Я верю – у тебя все получится, – он усмехнулся, – должно же получиться хоть у кого‑то из нас? Помни главное: не верь Плесецкому. Ни единому его слову. Не верь ГенТек – это два обличья одного и того же зла. – Стрельба усилилась, стала ближе. Он поморщился, потянулся за оружием за кадром. – Ну и третье, самое важное – Эдем должен быть уничтожен. Один раз у нас практически получилось, на этот раз нужно довести дело до конца. Удачи, брат!
Еще одна очередь, ближе, картинка дернулась, голограмма мигнула и погасла.
Тишина.
Я сидел на краю стола, уставившись в пустоту, туда, где секунду назад была голограмма, и пытался переварить все услышанное.
Клон. Я клон. Неизвестно, какой по счету. Может, третий, может, десятый, может, сотый. Не знаю. Плесецкий использует меня, как подопытного кролика для технологии цифрового бессмертия. Стирает память, отправляет на задание, я умираю, он воскрешает меня снова, стирает память опять и по новой.
И так раз за разом.
Твою мать, сколько жизней я успел прожить до этой? А главное – зачем?
Хаунд подошел ближе, ткнулся мордой в мою ногу и тихо заскулил. Видимо, почувствовал, что мне хреново.
Я машинально потрепал его за ухом, не отрывая взгляда от инфодампа на полу.
– Ну и денек, псина, – хрипло сказал я. – Ну и охренительный денек выдался…
И в этот момент откуда‑то сзади, из темноты зала, раздался громкий голос:
– Стоять на месте! Брось оружие и не дергайся!
Я замер.
Из теней между серверными стойками и разбитыми перегородками показались фигуры. Огромные, с искаженными экзокостюмами силуэтами. Один… Два… Четверо… Еще несколько обычных бойцов в тактической броне с логотипами ГенТек. Я заметил верзилу с тяжелым пулеметом, гибкую, изящную женщину с серебрянной маской вместо лица… Дерьмо. ГенТек. Тот самый отряд, что меня преследовал. Все с оружием наизготовку, все настороженные и внимательные… Дерьмо.
Хаунд зарычал, оскалился, шерсть на спине встала дыбом.
– Никакой активности, значит, да, Симба? – горько усмехнулся я.
– Шеф, я не понимаю, как это произошло! – взвился ассистент. – Какая‑то система, поглощающая излучение «Ската»…
– Неважно, – бросил я. – Анализ ситуации.
– Выполняю, – проговорил он. Замолк на секунду, потом быстро затароторил:
– Нейроген – восемнадцать процентов. Целостность колонии наноботов – двадцать пять процентов. Ресурс организма на пределе. Боеприпасы отсутствуют. Шеф… Вероятность смерти или пленения носителя в случае открытого боестолкновения – девяносто семь процентов.
Замечательно…
Да, это не тупорылые мутанты. Элитные бойцы, аугментаты, усиленные боевыми экзокостюмами… А у меня – один магазин в «Карателе», пара магазинов к «Отбойнику», практически полное отсутствие нейрогена и организм, все еще не восстановившийся после наполненных событиями последних дней.
Симба крайне редко ошибается в своих прогнозах.
Я медленно, за ремень, опустил «Каратель» на пол, и толкнул его ногой в сторону. Затем так же медленно разогнулся, начал поднимать руки… И, выхватив из подсумка гранату, прижал ее к своей голове.
– Назад! – рявкнул я. – Ни шагу больше!
В воцарившейся тишине звон вылетевшей чеки предохранителя, ударившейся о каменный пол, прозвучал особенно громко.
– Стоять! – рявкнул командир группы захвата. – Делайте, что он говорит!
Темные фигуры замерли.
– Антей, не дури! – снова послышался его голос. – Это какое‑то недоразумение!
Чего? Недоразумение? Это он отлично термин придумал. «Недоразумение», гляди ж ты! Очень метко. Вся моя жизнь после того, как я очнулся в подвале – сплошное недоразумение.
– Стой, Антон! – снова заговорил командир группы, на долю секунды повергнув меня в растерянность. – Не делай глупостей! Давай разберемся вместе. Ты помнишь меня?
Он шагнул вперед и деактивировал шлем экзокостюма. Забрало поехало вверх, и в свете фонарей показалось его лицо. Резкие черты, будто высеченные из камня, нос с характерной горбинкой, пронзительно‑голубые глаза, глядящие из‑под густых бровей…
При виде этого лица висок прострелил болью.
Вспышка.
Песок, вой ветра, изнуряющая жара. Миллионы песчинок, закрученных ураганом, секут по лицу, забираются под воротник, набиваются в ботинки… Идти тяжело, каждый шаг отдается болью в простреленном боку. Повязка давно намокла и сочится кровью, а груз, взваленный на правое плечо, усложняет задачу в тысячи раз. Вот только бросить этот груз нельзя. Потому что у груза тоже обильное кровотечение, и если его бросить – сам он не выберется.
А у них в подразделении своих не бросают.
Так что отставить сопли, вперед, боец! Шаг за шагом, метр за метром, туда, где, скрытая сейчас песчаной бурей, расположилась точка эвакуации.
Они дойдут. Дойдут обязательно. Потому что подыхать в этом песчаном аду – значит сдаться.
А сдаваться они не умеют.
Вспышка.
– За проявленный героизм и беспримерное мужество, за выполнение задания в чрезвычайно сложной обстановке, а также за спасение товарища невзирая на угрозу собственной жизни награждается… – пауза, – Майор Зорин!
Он делает шаг из строя. Генерад пожимает ему руку, прикалывает к кителю орден. Антей отдает честь, гаркает «Служу Отечеству» и возвращается в строй.
– За проявленный героизм, самоотверженность и самопожертвование, за выполнение задания в чрезвычайно сложной обстановке награждается капитан Рокотов!
Стоящий рядом Рокот, все еще бледный после госпиталя, но хотя бы уже не выглядящий бледной тенью себя прежнего, выходит вперед. Орден, рукопожатие, «Служу Отечеству», шаг назад, в строй.
