Это его «сынок» звучало фальшиво. Не тепло, не по‑отцовски. Будто его произнес актер, играющий роль, которую выучил, но никогда не понимал. Или как кто‑то, кто слышал, что так говорят, но не чувствовал, зачем.

– Я вижу, – продолжал он, не отрывая взгляда, – в этот раз тебе удалось возродиться с накопленным опытом. Это хорошо.

Он смотрел на меня еще несколько секунд, потом медленно повернулся в кресле, тихо загудевшем моторами. Девушка шагнула к нему, взялась за ручки сзади, и повезла его дальше по коридору – к двери в противоположном конце.

Плесецкий обернулся через плечо, посмотрел на меня.

– Что ж, – сказал он, и в голосе появились жесткие нотки. – Пойдем. Доложишь, как прошла операция…

Пауза.

– … и что, снова пошло не так.

Дверь в конце коридора открылась автоматически, Плесецкий въехал внутрь, девушка последовала за ним.

Я стоял посреди коридора, глядя им вслед, и чувствовал, как холод растекается по спине.

Сейчас впервые с момента воскрешения мне показалось, что там, в башне «ГенТек» я сделал неправильный выбор. Что, спасаясь от кровожданого хищника, прыгнул в клетку к еще более страшному чудовищу.

Но жалеть было поздно. Так что оставалось только призвать все силы, знания и удачу, чтобы выйти из этой клетки живым.

Что‑то подсказывало мне, что это будет непросто.

Я шел за Плесецким по коридорам бункера. Аврора катила его кресло, колеса тихо шуршали по гладкому полу. Я шел в паре метров позади, и изо всех сил старался выглядеть спокойно.

Коридор был длинным, уходил вглубь бункера. Стены белые, панели композитные, освещение яркое, равномерное – без теней, без темных углов. Через каждые десять метров – двери с электронными замками и табличками: «Лаборатория 3», «Серверная 1», «Медблок 2». Все стерильно чистое, функциональное, как в больнице или на космической станции.

Базовая память подсказывала планировку, но я все равно смотрел по сторонам, запоминая детали. Выходы, повороты, двери. На всякий случай.

Мы прошли мимо первой двери слева – «Жилой сектор C». Она открылась автоматически, и оттуда вышел человек.

Нет, не человек. Клон, – подсказала память.

Мужчина лет тридцати, среднего роста, спортивного телосложения, в таком же сером комбинезоне, как у меня. Лицо ничем не примечательное – обычные черты, короткая стрижка, чисто выбритое. Но главное – глаза. Пустые. Совершенно пустые, без единой эмоции, без интереса, без мысли.

Он посмотрел на нас – точнее, сквозь нас, – и прошел мимо, направляясь куда‑то дальше по коридору.

Я проводил его взглядом.

Он двигался правильно, дышал, моргал. Но внутри – пустота. Не спящий человек. Не больной. Просто оболочка, в которой никогда не было души.

Живой робот. Биологическая машина. Тело функционирует, но внутри – никого.

Плесецкий не обратил на клона никакого внимания, даже не повернул головы. Для него это привычная картина. Как предмет мебели.

Еще один поворот, еще один длинный коридор. Справа – большое панорамное окно, за которым виднелась лаборатория. Ряды столов с оборудованием, мониторы, какие‑то приборы, колбы, стеллажи с образцами. И там, между столов, двигалась фигура.

Я замедлил шаг, невольно глядя в окно.

Киборг.

Такой же, как те, что я убивал в подвале при первом пробуждении.

Только без маскировочного слоя.

Металлический эндоскелет в полный человеческий рост – почти два метра. Хромированная сталь, сервоприводы на сочленениях, провода и гидравлические шланги вдоль конечностей. Грудная клетка – каркас из ребер, внутри которого видны блоки питания и процессоры. Голова – череп без лица, камеры вместо глаз, оптика вращается и фокусируется с тихим жужжанием. Челюсть механическая, зубы выглядят как человеческие, и от этого становится вдвойне жутко.

Руки длинные, пальцы тонкие, механические – для манипуляций с предметами и оружием. Ноги – та же конструкция, сочленения видны отчетливо, при каждом шаге слышен тихий механический скрежет.

Жутко.

Он стоял у одного из столов, держал в руках колбу, аккуратно переставлял ее на другой стол. Движения медленные, осторожные, точные.

Вспышка.

Подвал. Темнота. Я лежу на полу и пытаюсь оттолкнуть от себя руку с клинком. Тяжело. Активация нейрогена. Я хватая руку, проворачиваю, вырываю из плечевого сустава… Синтетическая плоть рвется, обнажая металл. Выворачиваю руку под немыслимым углом, вгоняя шип в глазницу киборга…

Я моргнул, прогоняя воспоминание.

Рука непроизвольно сжалась в кулак, мышцы напряглись. Инстинкт кричал: угроза, убить, защищаться.

Но механоид в лаборатории продолжал спокойно переставлять колбы, не обращая на нас внимания. Камеры‑глаза вращались, сканировали содержимое колб, записывали данные.

– Флэшбеки? – раздался голос Плесецкого.

Я дернулся, перевел взгляд на него. Плесецкий обернулся в кресле, смотрел на меня с легкой усмешкой.

– Понимаю, – продолжал он спокойно. – Меня самого передергивает, когда вижу этих тварей.

И это тоже звучало фальшиво.

Он проследил за моим взглядом, посмотрел на механоида через окно. На секунду в его глазах мелькнуло выражение, которое я не смог прочитать. Не страх. Не отвращение. Почти… уважение? Восхищение эффективностью?

Потом выражение исчезло, и он снова повернулся ко мне.

– Но они безопасны. Эдем не может получить доступ к системам бункера. Все изолировано. Физическое отключение от внешних каналов, многоуровневая защита. – Он постучал пальцем по подлокотнику кресла. – Эти механоиды – безопасны.

Я кивнул.

– Понятно.

– Но инстинкты никуда не денешь, верно? – усмехнулся Плесецкий. – Ты их убивал. Много раз. Тело помнит, даже если голова не всегда успевает.

Он развернулся обратно, девушка повезла кресло дальше.

Я постоял еще секунду, глядя на механоида – голый металлический скелет, работающий с хрупкими колбами с удивительной аккуратностью, – потом пошел следом.

Мы встретили еще двоих клонов – оба в серых комбинезонах, оба с пустыми глазами, оба прошли мимо, даже не взглянув. Один нес ящик с инструментами, второй толкал перед собой тележку с какими‑то контейнерами. Работали молча, механически, как запрограммированные.

Потом, на следующем повороте, я увидел еще одного механоида.

Рипер.

Я узнал его сразу – низкий, приземистый, на четырех конечностях вместо ног. Металлический каркас открыт полностью, без какой‑либо обшивки. Корпус широкий, вместо рук – манипуляторы с инструментами: сварочный аппарат, дрель, циркулярная пила, клещи. На спине – ящик с запчастями и материалами.

Голова маленькая, узкая, больше похожая на сенсорный блок – камеры, датчики, антенны. Никакой попытки сделать его похожим на живое существо.

Ремонтный юнит. Чистая функция, без прикрас.

Он ползал вдоль стены, чинил что‑то в распределительной панели – провода торчали наружу, искрили. Рипер работал быстро, точно, манипуляторы двигались с хирургической точностью. Сварочный аппарат вспыхивал яркими искрами, клещи зажимали контакты, пила срезала поврежденные участки.

Я снова замедлил шаг, наблюдая.

Плесецкий заметил.

– Это Р‑47, – сказал он без особого интереса. – Один из лучших ремонтных юнитов. Очень удачная модель. Иногда даже здесь что‑то ломается. Не самому же туда лезть, – Плесецкий рассмеялся, так, будто представить себе профессора, самостоятельно ремонтирующего оборудование, было полнейшим абсурдом, что автоматически делало шутку нереально смешной.

Рипер закончил работу, закрыл панель манипулятором, развернулся и пополз дальше по коридору – мимо нас, даже не притормозив. Датчики на корпусе мигали зеленым – все в порядке, никакой угрозы. Механические лапы цокали по полу с мерным ритмом.