За мной пришли на пятый день.

Пять дней я числился в резерве при управлении — то есть не числился нигде. Занятия мне не давали, дела не поручали, угла постоянного не отвели; я снимал прежнюю меблированную комнату, ходил по утрам отмечаться, что жив и не сбежал, а после слонялся по городу.

На пятое утро, когда я отметился и повернул было к двери, писарь окликнул меня и подал сложенную вдвое записку. «Подпоручику Северцеву. Явиться нынче к двум часам пополудни к полковнику Нелидову, генерал-квартирмейстерская часть». И ниже, той же рукой, короче: «При себе иметь всё, с чем прибыли».

«Всё, с чем прибыли» — это был пакет. За ним, стало быть, и звали.

Я шёл к штабу через полгорода и всю дорогу примерял к этой записке разные концы, и ни один не был мне по душе. Я не забыл газеты, что читал в вагоне по пути сюда, — про коменданта, бежавшего из-под сданной крепости, найденного и отданного под суд. Не забыл и того, чем меня провожал у двери Лощинин. Кто садится считать, тому однажды подкладывают под его число чужой карандаш; я это понял ещё в дороге, а за нынешние пять дней безделья додумал до конца. Меня выдернули с фронта разбирать, где казна теряет железо. За разбор такого дела наверху либо жмут руку, либо тихо убирают того, кто разобрал.

Штаб стоял в реквизированном доме бывшего дворянского собрания — с колоннами, с широкой лестницей, по которой прежде, надо думать, поднимались на балы. Внутри пахло не балом — сургучом, махоркой и мокрым сукном шинелей, сохнущих у печей. В простенке висела большая карта, и на ней флажки были воткнуты не там, где я оставил фронт уходя, а восточнее: за то время, что я мотался по тылам, линия ещё подвинулась. Я поглядел на карту, отыскал глазом свой участок — тот, от которого меня оторвали, — и увидел, что и он сдвинут, но держится; и что-то отпустило в груди, будто я проведал издали, что дом ещё стои́т.

В приёмной у Нелидова ждали, кроме меня, ещё двое. Один, немолодой капитан с серым лицом, сидел, положив на колени фуражку, и глядел в одну точку так, как глядит человек, которого вызвали не для награды; вызвали его прежде меня, и, когда он вышел из кабинета, лицо у него было ещё серее, а фуражку он надевал уже в дверях, не оглянувшись. Я проводил его глазами и подумал, что через четверть часа, может статься, так же выйду и я.

Меня позвали последним, когда за окнами уже начинало сереть к ранним зимним сумеркам.

Полковник Нелидов оказался не тем, кого я себе нарисовал, пока ждал.

Я ждал либо сытого тылового чина, из тех, что глядят на строевого сверху вниз, либо усталого доброхота, который вздохнёт и скажет, что ничего не может. Нелидов был ни то ни другое. Немолодой, сухощавый, с коротко стриженной седеющей головой; в движениях — та скупая точность, что бывает у людей, привыкших не тратить лишнего ни в жесте, ни в слове. Аксельбант академии, гвардейская выправка, а руки — в чернилах, как у писаря. Он не поднялся мне навстречу и руки не подал, но и не выказал пренебрежения; просто указал на стул напротив, коротким движением, и с той же минуты стал глядеть на меня внимательно, не отводя глаз.

На столе перед ним лежал мой пакет. Раскрытый. Оба листа вынуты и разложены — схема прохождения слева, отдельный лист с моим порядком справа; и по тому, как они лежали, обмеренные взглядом и, видно, не раз, я понял, что читаны они не мельком.

— Подпоручик Северцев, — сказал он. Не спросил — назвал, сверяя лицо с бумагой. — Откомандированы от роты для разбора снабжения. Четыре дня в резерве. Изнываете, надо полагать.

— Изнываю, господин полковник.

— Вижу. — Он чуть повёл углом рта, не в улыбку, а в отметку. — Люди, которые изнывают в резерве, обыкновенно из тех, что чего-нибудь стоят. Бездельник резерву рад. — Он положил ладонь на правый лист, на мой порядок. — Это ваше.

— Моё.

— Хорошо написано. Сухо, по пунктам, без похвальбы. — Он произнёс это не в похвалу мне, а как определяют пробу металла. — И тут же вопрос: можно ли этот ваш порядок перенести на другие части, не имея под рукой обученных лиц. Так вот. — Он снял ладонь с листа и посмотрел на меня прямо. — Этого вопроса я вам задавать не стану. Отвечено на него уже. Доказывать заново того, что доказано, я людей с фронта не срываю: у меня их и так мало.

Я молчал. Мне вдруг сделалось не легче, а тревожнее, потому что, если звали не за этим, значит, за чем-то, чего я ещё не знал.

— Меня занимает другое, — сказал Нелидов и переложил левый лист, схему, на середину стола, ко мне ближе. — Вот это. Вы ведь не отчёт мне привезли. Вы привезли одну загадку и, сколько вижу, наполовину её распутали, пока по тылам мотались. Извольте: партия. — Он тронул пальцем колонку. — Наряд четыре тысячи сто двадцать семь. По верхней ведомости — изготовлена, принята, отправлена, почти доставлена. А у батареи вашего участка — считанные выстрелы. Где она?

Это был не вопрос доброхота. Это была проверка — короткая, точная, как приложить лекало. Он знал ответ или его часть и хотел видеть, знаю ли я.

— Наполовину в дороге, наполовину на переделке, господин полковник, — сказал я. — На узле я нашёл её годную половину: стоя́ла четвёртые сутки за более нужными грузами, у самой горловины. На заводе Брунова видел вторую, забракованную: половина дистанционных трубок с раковинами, приёмщик их завернул. Между заводом и станцией партия меняет номер. Где именно заводской номер связали с отправочным и правильно ли перенесли количество, я ещё не установил; нужна передаточная ведомость. Без неё вся цепь дальше — только догадка.

Нелидов слушал, не перебивая, и по лицу его нельзя было прочесть ни одобрения, ни несогласия — только внимание, ровное, как у человека, сверяющего мой ответ с тем, что уже лежит у него в голове. Когда я кончил, он помолчал, побарабанил чернильными пальцами по краю стола.

— Так. — Он помолчал. — В общем так. С поправками, но так. И кто же из троих виноват? — Нелидов спросил это не праздно; так спрашивают, уже держа свой ответ, чтоб сверить с чужим. — Движенец, интендант, комендант. Кого под суд?

— Никого, господин полковник. В том и беда. Будь один вор — сыскать его да повесить, и делу конец. А тут все трое честны, каждый по своей бумаге прав, и оттого снаряд не идёт вернее, чем если б его крали. Вора хоть искать понятно где.

Нелидов ответил не сразу. Он глядел на меня так, будто я, сам того не заметив, задел какую-то его давнюю, невысказанную мысль.

— «Не идёт вернее, чем если б крали», — повторил он негромко, для себя. — Он опять побарабанил пальцами. — Ну, а коли вора нет — что тогда чинить?

— Стыки, — сказал я. — Не людей, а стыки между ними. Где один сдал, а другой ещё не принял, и груз повисает ничей. У меня на фронте в таких стыках люди пропадали — не убитые, а просто ничьи, за которых никто не отвечал. Тут в стыках пропадает снаряд. Приставить бы к каждому стыку хозяина: чтоб груз не считался сданным, покуда следующий не подтвердил, что принял его и что он годен.

Нелидов опустил глаза к столу и промолчал дольше прежнего.

— Вот за этим я вас и звал.

Он встал, прошёлся до окна и обратно — разминая затёкшую от долгого сидения спину, — и, вернувшись, остался стоять, опершись обеими руками о спинку своего кресла.

— Тогда слушайте, зачем звали. — Не за наградой. И не под суд, коли вы этого напридумывали за четыре-то дня, — а вы напридумывали, у вас на лице написано.

Со стола он взял ещё один лист — не мой, свой, исписанный убористо, — и поглядел в него не читая, для порядку.

— На вашем участке к зиме сводят батальон. Сводный, из того, что под рукой, а под рукой у нас нынче — обрывки. Рота ваша прежняя, что за унтером стои́т, — раз. Маршевая команда, те самые двести пятьдесят человек с этапа, — Маршевая команда, те самые двести пятьдесят человек с этапа, — по моему представлению её направили на ваш участок. Вы уже знаете прапорщика и видели людей; в сводном батальоне довольно будет и прочих неизвестных. Развернут её в роту — два. Остатки полка, потрёпанного под осень, со своими унтерами и повадками, никому не верящие, — три. И рота кадровая, ещё крепкая, при своём ротном, штабс-капитане Ольшанском, — старом служаке, что дело своё знает и чужих советов не терпит, — четыре.