А между ними — стрелки. И на всякой стрелке стык, и на всяком стыке то самое место, где груз перестаёт быть чьим-нибудь.

А рядом лежала замусоленная книжка, и в ней стояло сорок одно имя, и против всякого — откуда родом.

И это была одна и та же бумага.

Я сидел над этими двумя листами при коптилке и глядел то на один, то на другой, и не мог отделаться от того, что увидел, и не могу по сей день.

Двадцать восемь человек на стыке — это стрелка между парком и вторым парком, та самая, на которой в октябре у меня оборвался след, и над которой мы с Ремезом сидели двое суток, и про которую я сказал генералу Бунакову на зелёном сукне: «груз в дороге ничей».

Он и там был ничей. И тут ничей. И там, и тут его закрывали тем, что было под рукой: там — двумя честными подписями, тут — Гужевым и его артелью.

Я сидел над этими двумя листами до третьего часа и ничего с ними не сделал, потому что делать было нечего.

Свиридов пришёл под утро.

Он был серый, он не спал вторые сутки, и на рукаве у него была меловая пыль, и он молча положил передо мною телеграмму.

Я прочёл её дважды.

Наряд четыре тысячи сто двадцать семь, партия семнадцатая завода Брунова, числился в пути двадцать четвёртый день; ведомость, посланная вдогонку, прошла за ним уже несколько звеньев. Теперь наряд был задержан.

Я поглядел на звено, где её задержали.

И вот тут у меня в первый раз за весь тот день дрогнула рука.

Её задержали на узле.

На том самом узле строка сдающего была подписана девять дней назад: столько-то мест под такими-то пломбами передано следующему звену. Качество узел не удостоверял. Отдельного подтверждения принимающего не пришло, но пустое поле никому не помешало провести строку как закрытую. Ящики всё ещё стояли на узле.

Девять дней. Полторы сотни вёрст. Одна подпись и пустая расписка, которой никто не потребовал.

— Ваше высокоблагородие, — проговорил Свиридов очень тихо. — Я не понимаю. У вас же ведомость. Вы же её сами и завели. У вас же там подписано.

— Подписано, — согласился я.

— Так как же?

Я глядел на эту телеграмму и начинал понимать, и от того, что я начинал понимать, мне делалось нехорошо.

Ведомость сработала не так, как я хотел. Она не помешала закрыть передачу по накладной, зато впервые оставила точную строку, которую можно было сверить с тем, что стояло на путях.

Ошибка теперь находилась не где-то между заводом и батареей. У неё были узел, число и подпись.

А за этой подписью стояла сорок одна фамилия: снаряд для стыка оставался под брезентом, пока Гужев закрывал стык людьми.

Донесение о бое я не подал.

Написать его было нетрудно. Я садился за него четырежды, и всякий раз выходило гладко и коротко, но откладывал перо: бумага получалась верная, а под нею оставалось то, чего в ней не было.

На четвёртый раз я положил рядом телеграмму Свиридова. В донесении о бое для неё не было графы.

В тот же день приехал Званцев.

Он приехал один, и я это отметил сразу. В ноябре их было двое, и я тогда решил, что двое ездят, когда одному нужен свидетель. Теперь свидетель ему был не нужен.

Он не стал ни отряхиваться, ни греться: вошёл, сел на нары, положил папку на колено и раскрыл её, и я увидел, что верхний лист в ней уже исписан.

— Капитан. Я вам привёз донесение. — Он подал лист через стол, придерживая пальцем, чтоб не сдуло. — Ваше. Прочтите. Если чего не так — поправим.

Я взял и прочёл. Там было три строки.

«Атака противника отражена».

«Потери понесены при исполнении служебных обязанностей».

«Артиллерия действовала по наличию боевых припасов».

Я прочёл это дважды, положил лист и разгладил его ладонью, хотя он и не был мят.

— Всякая строка тут правда, — выговорил я.

— Оттого её и примут не читая, — сказал Званцев. — Штатное донесение: бой, потери, артиллерия по наличию.

— И только причины, отчего в наличии оказалось три выстрела, в нём нет.

— Нет, — согласился он. — Я для того и приехал, чтобы вы это увидели.

— Донесение уйдёт в дивизию, оттуда в корпус. По нему напишут сводку, по сводке — реляцию. Вы получите её за удержанный рубеж против трёх цепей, и заслуженно: рубеж вы удержали. Батальон получит пополнение и, может статься, отвод на две недели. Всё.

Я спросил, куда в этой бумаге девается расход.

— А расход вы мне подадите отдельной запиской. Частным порядком, не в дело. Я снесу её Нелидову, Нелидов снесёт Бунакову, и, может, через месяц кто-нибудь съездит на ваш узел и посмотрит, что там стои́т. — Он выждал, покуда я отвечу, и, не дождавшись, прибавил: — Что вам не нравится?

— То, что правда будет, а бумаги не будет.

— А чего вам бумага? — Званцев поглядел на меня поверх папки.

— Я хочу, чтоб на моём участке в следующий раз было чем держать под огнём выход из низины.

— А. Тогда дело другое. Вы можете подать штатное донесение о бое и отдельно — служебную записку в артиллерийскую часть: номер наряда, срок, подпись на узле, телеграмма Свиридова. Обе бумаги зарегистрируют.

— А в донесении поставить ссылку на записку.

— Можете. Только оперативная часть примет своё сегодня, артиллерийская — своё по своей очереди. Держать их рядом никто не обязан. Если же номер наряда останется в донесении о бое и связь нельзя будет разорвать, бумага станет смешанной и пойдёт на межведомственный разбор.

— Сколько?

— До полугода. Подачу вам формально не остановят, но всякий, чья подпись попадёт в разбор, станет прежде требовать справки и разъяснения.Пополнение и новые заявки пойдут медленнее, потому что никто не подпишет непроверенное.

Он выговорил это без нажима, тем же голосом, каким давеча складывал перчатки, и оттого оно легло тяжело.

— А пополнение мне пойдёт откуда? — спросил я.

— Оттуда же.

По разнарядке того самого управления, чьих людей вы посадите под следствие. Я вам не грожу: мстить тут некому и незачем. Просто наряд на двести пятьдесят человек будут исполнять как придётся. И придётся он к весне. — Он поднял ладонь, останавливая то, чего я не говорил. — И это будет по правилам. Всё будет по правилам.

Я встал, прошёл к выходу и постоял, глядя на полотнище.

— Званцев. Одно скажите. Кому я это пишу?

— Как — кому?

— Назовите мне должность. — Я обернулся. — Не человека — должность. Чьё это дело: чтобы обещанный снаряд дошёл до батареи, которой он обещан. Кто за это отвечает целиком, от завода до передка? Назовите чин, и я напишу ему.

Званцев молчал долго, и я его не торопил.

— Нет такого, — сказал он наконец, глядя в стол. — В ставке нет никого, чьё это дело. Есть Главное артиллерийское управление, которое делает и отпускает. Есть фронты, которые требуют. Есть парки, которые возят. А того, кто держал бы всю нитку в одной руке и с кого бы за неё спрашивали, — нет. Оттого в управление и сыплются требования со всех сторон, и разбирать их по нужде некому. Раскладывают поровну.

Я переспросил, как это — поровну.

— Так. — Званцев впервые за весь разговор сделался зол, и злость эта была не на меня. — Ваш сосед справа месяц не выпустил ни одного снаряда: стои́т и молчит. Он получит на пушку столько же, сколько вы, ибо пушек у него столько же. У него полны погреба, а у вас, я слышал, один выстрел остался. И это не воровство, капитан, и не глупость. Это оттого, что делить по бою может тот, кто за бой и за подвоз отвечает вместе, — а такого нет. Некому. Вот и делят по стволам, ибо стволы посчитать можно.

Он поднялся, взял свой лист и сложил его вдвое, аккуратно, по сгибу.

— Вы это донесение можете писать, а можете не писать, я вам ни того, ни другого не приказываю. Я вам сказал, как оно пойдёт. Хотеть — это ваше дело.

Он положил сложенный лист на угол стола, надел фуражку и вышел.

Я остался стоять над листом и не тронул его. Званцев украл у меня мою собственную фразу — ту, что на прошлой неделе отдал мне Дёгтев и которую Званцев записал в книжечку, — и вернул её рукоятью вперёд.