Я задал итог: к трём часам всем четырём ротам быть на запасной, посты выставить, резерв — в новый сборный окоп, от каждой роты связной ко мне.

К распоряжению приложили схему ходов с четырьмя пронумерованными проходами и порядок передачи: передовой пост уходит только после того, как сапёрный старший назовёт ночной отзыв и распишется на ротном клочке; пулемёт снимается после последнего поста; оборванная связь задерживает свой участок, но не три соседних. Время ротам развели на четверть часа, чтобы люди не забили один ход. Тут способ снова становился общим делом: свобода ротного кончалась там, где две роты могли столкнуться в одном колене траншеи.

Ночь выдалась глухая, безлунная, с низовым ветром, что нёс сухую крупу — первый снег. Я перебрался на запасную линию загодя. В новом сборном окопе остался ольшанский унтер с книгой и связкой надрезанных попарно картонных бирок; сам я ходил между ротными участками и проверял передачу постов. Слышно было лтшь шорох ног по мёрзлой земле, звяк котелка, короткий стук «принял» от сапёрной партии. Пулемёты умолкли и снялись лишь после последнего стука.

Немец над нами постреливал вслепую, для острастки, вешал изредка ракету, и тогда на миг всё выступало из тьмы — бруствер, чёрные застывшие фигуры, — и снова гасло. Вот в эти-то повисшие минуты, когда всякий замирал, где стои́т, и сказалась бы прежняя беда: одни замрут, другие пойдут, третьи поймут ракету по-своему, и покатилось бы. Но теперь я не следил, кто как идёт. Я ждал итога — четырёх связных.

Ольшанский вёл кадровую повзводно, через тихих посыльных и прикосновение по цепи: рожок у немца под носом означал бы подарить ему смену. Свешников тащил маршевую связками, руками старших, вполголоса. Дёгтев уводил остатки молча, по знакомым ходам. Михеев вёл первую тем же связочным порядком, который она знала без меня.

Четыре способа, но один проверяемый исход: посты переданы, запасная линия занята, резерв пересчитан. К трём я вернулся в сборный окоп. У унтера лежали три половинки бирок и три записи о числе штыков. Не хватало четвёртой.

Первый связной пришёл от Михеева, второй — от Ольшанского, третий, запыхавшись, — от Свешникова. На каждой бирке номер совпал с половинкой у унтера; число в донесении — с его записью. Теперь три резерва существовали не потому, что трое так сказали: чужой человек видел их на месте.

Трое стояли у стенки. А четвёртого не было.

Я поглядывал на часы. Стрелка ползла к трём. От Дёгтева — от самой тёмной, самой закрытой моей роты, от той, что три дня глядела на меня, как на очередного офицера, который их положит зря, — связного всё не было. И во мне подымалось знакомое, холодное: вот она, вторая осечка. Опять по тому же шву — только теперь не у кадрового, что хоть по форме честен, а у битых, которым мой батальонный порядок пустой звук чужого. Я уже прикидывал, что стану делать, когда до срока останется минута: посылать ли за ротой, поднимать ли настоящую тревогу, — и злился наперёд, и винил себя, что затеял смену, не обкатав починку на чём помельче.

А связной от Дёгтева не пришёл.

Он вышел от Дёгтева раньше срока, но заплутал в незнакомых ходах и потому добрался последним. В нагрудном кармане лежали парная бирка и писаный клочок: рота на запасной, стволов годных столько, патрона столько, резерв там-то, потерь нет. Унтер у стенки приложил половинки — надрез сошёлся — и показал в книге то же число. Дёгтев прислал не лишнюю бумагу вместо людей, а собственный отчёт вдобавок к чужой проверке.

Я стоял с этим клочком в руке, и связной глядел на меня, ожидая, туда ли принёс. Дёгтев, что три дня не желал глядеть мне в глаза, прислал мерку писаной — огрызком, вкривь, — да ещё прежде, чем я собрался её с него спросить. Никто его не просил.

— Туда, — сказал я связному. — В самую точку. Скажи своему: принято.

Приказ о поиске пришёл сверху на третий день после того, как батальон мой сложился наконец в одно, — и пришёл не ко времени, как приходит всё, что придумано вдали от той земли, на которой его исполнять.

Дело было нехитрое с виду и обычное для позиционного стояния: немец против нас держал впереди своей линии проволоку, а за проволокой — секрет, откуда по ночам постреливал и куда, по всему судя, свели телефон и наблюдателя. Наверху захотели языка — живого немца, чтоб допросить и узнать, что за части против нас стоят и не готовят ли чего. Дело законное; языка добывать надо, без него воюешь вслепую. С осени по фронту ползли слухи, будто немец против нас что-то накапливает — то ли меняет части, то ли готовит удар, — а такие слухи либо подтверждают, либо развеивают живым немцем, а не пересудами. Так что дело было настоящее, и отмахнуться от него я не мог. Мне и предписали: в такую-то ночь произвести поиск, для чего накануне артиллерией сбить проволочное заграждение на участке, а по пробитому проходу выслать охотников — взять секрет и языка.

Всё в этой бумаге было разумно, покуда не доходило до одного слова: сбить. Сбить проволоку. А чем сбить — о том бумага молчала, как молчит всякая бумага о том, чего у неё под рукой нет.

Батарея, что стояла на моём участке и должна была эту проволоку сбивать, была та самая вторая. Командовал ею штабс-капитан Свиридов — немолодой уже артиллерист, сухой, желчный, с той особой злостью в глазах, какая заводится у человека, который своё дело знает и любит, а делать его ему не дают.

Батарею я нашёл в перелеске, в полуверсте за нашей второй линией: четыре трёхдюймовки в двориках, обложенных дёрном и хворостом, с накатанными настилами под откат, — хозяйство небогатое, да ухоженное. Прислуга сидела без дела — не от лени, а оттого, что дела не давали: стрелять было нечем, и пушки стояли под сетями. Меж двориков кое-где прибиты были дощечки с меловыми цифрами; я после разглядел, что это Свиридов метил, сколько по какой цели за день выпущено: две, три, ноль. Ноль стоял чаще прочего.

Сам он вышел ко мне из землянки, кутаясь в шинель, и оглядел без приветливости. Я подал предписание. Он прочёл его, не садясь, и вернул мне через стол так, будто оно жгло ему пальцы.

— Сбить, — сказал он. — Извольте. А чем прикажете?

И показал мне свой наряд — то, что было ему отпущено на эту работу. Я нагнулся, поглядел. Снаряды числились, и числилось их даже не так мало, как я боялся, — десятка три на орудие, против всегдашнего десятка царское изобилие. Но против каждой позиции стояло одно слово, и слово это было: шрапнель.

— Тридцать на орудие, — сказал Свиридов, и желчь в его голосе была не на меня, а сквозь меня, туда, откуда наряд пришёл. — Барскою рукой отпустили, спасибо. Только вся тридцатка — шрапнель. Ею проволоку режут, подпоручик, да не словом «сбить»: низкий разрыв, всякий выстрел под наблюдением, расход по сажени прохода. А у вас три ряда кольев, спираль и битая земля. Ста двадцати не хватит, чтобы сделать и проверить ход для людей.

— А гранаты? — спросил я, хоть и знал уже ответ.

— Гранаты, — повторил он и коротко, зло усмехнулся. — Гранаты нам отпускают по великим праздникам. Шрапнелью можно посечь нити, гранатой — вырвать колья и разбросать срезанное, а после ещё подавить окоп, пока ваши проходят. Я и просил оба сорта, с запасом на пристрелку. Шрапнели завод гонит валом, её и суют, куда надо и не надо, потому что она есть; фугасную гранату не поспевают. Вот и воюем чем дают, а не чем надобно. Прикажут гвоздь забить — дают отвёртку: забивай, братец, чем есть, а не забьёшь — сам виноват.

Свиридов не стал тратить дефицитный выстрел на урок, который уже оплатили до нас. В батарейной книге нашлась запись о вчерашней стрельбе по немецкой рабочей партии: одна шрапнель легла точно над заграждением. Наблюдатель после огня зарисовал участок, и теперь мы смотрели в стереотрубу на результат.

На рисунке наблюдатель отметил место воздушного разрыва и несколько оборванных верхних нитей. Дальность была взята верно. Один выстрел сделал всё, что мог: посёк несколько нитей в длинном и глубоком заграждении.