— Честно, — согласился я. — В том и беда.

Он сидел, обмякнув, глядя не на меня, а в свои книги. На стене конторы висела засиженная мухами благодарность в рамке — за беспорочную службу, старая, ещё мирная.

Я закрыл книги. Фактом были выдача из первого парка, отсутствие груза у батареи и отсутствие ответной расписки в ремезовском деле. Всё остальное пока оставалось версиями. При мне были акт контрольного отбора и заводской учебный разрез; опечатанные образцы шли к Тураеву отдельной накладной. Ремез мог свидетельствовать лишь о том, что видел и подписывал сам.

Лекарство требовалось не от брака, а от оборванной расписки. Приёмщик на заводе указывает число признанных годными изделий и пломбы. Дальше каждое звено подтверждает только то, что вправе подтвердить: число мест, номера пломб, время приёма и передачи.

— Поедете со мной? — спросил я. — Не под суд. Рассказать, как оно есть. Там, наверху, всё ещё думают, что у них крадут, и ищут вора. А надо им показать, что вора нет, — и что это страшнее.

— А что мне за это будет? — спросил он не заискивая, а деловито, как спрашивает человек, привыкший, что за всякое слово наверх с него же и взыщут. — Двадцать лет служу, до пенсиона три года. Приеду, скажу, что через мои руки утекло, — и что? Меня же и назначат виноватым. Виноватого-то им и надо.

— Может, и назначат. — Врать ему было нельзя: соврал бы — почуял и не поехал. — Гладкой дороги не обещаю. Могут: вы под рукой, вы расписались, с вас и спрос. Одно скажу — я поеду с вами и стану рядом; и если вас начнут делать виноватым, то делать придётся вместе со мной, а меня туда прислал полковник Нелидов. Это не броня, капитан. Но и не пусто.

Ремез поглядел на свою последнюю подпись, потом на меня. Он долго молчал, и я не торопил. Потом аккуратно, по старой привычке, промокнул чернила на раскрытой странице — будто и тут боялся оставить кляксу, — и закрыл книгу.

— Поеду, — сказал он.

Подлинные книги Ремез из парка не вывез: без них остановились бы приход и расход. За ночь писарь снял копии нужных листов, Ремез и второй офицер заверили каждую, а подлинники опечатали в шкафу для возможной ревизии. К штабу капитан привёз папку выписок, акт контрольного отбора и справку, где значилось, у кого хранятся оригиналы.

В штабе нас посадили ждать в коридоре. Ремез сел на низкую скамью, положил папку рядом и придерживал её ладонью — руке надо было куда-то деться. Дверь в дальнем конце отворялась и затворялась, выпуская тёплый дух табаку и обрывок разговора про проценты исполнения.

Раз она отворилась шире обычного, и я успел разглядеть за нею край длинного стола под зелёным сукном, графин, стакан, чьи-то руки, разложившие бумаги веером, и погоны, много погон, — и дверь затворилась прежде, чем я сосчитал, сколько их там.

— Сядьте ближе к дверям, капитан, — предложил я. — Вас позовут первым делом, а нести тяжело.

— Я лучше тут, — отозвался он, не двинувшись. — Мне отсюда виднее, кто входит.

Мы просидели так час с четвертью, и за этот час я успел трижды перебрать в голове весь наряд от станка до пушки, и трижды сбиться на середине, и трижды начать сызнова.

Писарь у дверей время от времени выходил в коридор, называл фамилию, и названный подымался и шёл, оправляя на ходу мундир; и всякий раз, как писарь показывался, Ремез подбирал под скамью ноги, а услыхав чужую фамилию, отпускал их обратно.

Входили меж тем люди чистые, отглаженные и всякий скользил по нашей скамье взглядом, который достаётся просителю. Ремез под этими взглядами усыхал. Кроме заверенных листов и его памяти у меня не было ничего; потому особенно важно было не выдать предположение за установленное.

Нелидов вышел к нам за четверть часа до начала, и пальцы у него были в чернилах по вторую фалангу, как всегда.

— Ну, — проговорил он, оглядев Ремеза и папку. — Привезли.

Он отвёл меня к окну, и мы стали так, чтоб от скамьи нас не слыхали.

— Кто там? — спросил я.

— Председательствует Бунаков, от Главного артиллерийского управления. — Нелидов поглядел в окно, на мокрый двор, где денщик водил под уздцы чью-то лошадь. — Про него вам надо знать одно/ Он считающий. Понравитесь вы ему или нет — дела не решит; сойдётся у вас число — решит. Дальше: от военных сообщений — Тыртов, подполковник, путеец, будет защищать пропускную способность; от армейского снабжения — Кайсаров, полковник, будет защищать свои требования и наряды. И Лощинин.

— Он-то тут по какому праву?

— По самому законному. — Нелидов повернулся ко мне. — Вы всё думаете, он к делу присосался. Уполномоченный председателя Особого совещания — это должность, подпоручик, а не подмётка. Заводское совещание сидит под ним. Он там не гость, он там хозяин, и по бумаге хозяин настоящий, а не самозваный. Статский советник, к слову: по табели он вам ровня полковнику. Вот и подумайте на досуге, отчего его не снять.

Я подумал, и мне сделалось холодно — не от окна.

— Теперь главное, — продолжал Нелидов, понизив голос. — Слушайте и запомните, потому что дважды я этого не скажу. Вора там не будет.

— Знаю, — отозвался я. — Я третью неделю это знаю.

— Знать мало. Вы знаете, а войдёте — и станете искать. Все ищут, оно само. — Он потёр костяшкой чернильный палец, будто хотел его оттереть, и не оттёр. — Там сядут пять человек, и всякий прочтёт свою строку, и всякая строка будет правдой. И вы останетесь с вашей одной партией против пяти правд.

— И что же делать?

— Не знаю, — просто ответил Нелидов. — Кабы знал, я бы тут не полковником сидел. Одно скажу: не ловите их на лжи. Лжи не будет. Ложь — вещь слабая, её сличи с другой бумагой, она и лопнет. — Он тронул меня за рукав и сказал уже совсем тихо: — А правду не пробьёшь. Она правда.

Он ушёл, а я стоял у окна ещё с минуту и глядел на мокрый двор. Всю дорогу сюда я готовился к бою и складывал в голове доводы, как складывают патроны в подсумок, и всё думал, чем крыть, если станут врать. А выходило, что врать никто не станет, и весь мой подсумок набит не тем.

Дверь отворилась, и писарь назвал мою фамилию.

Я обернулся к Ремезу. Он поднялся, взял папку обеими руками и пошёл за мной; на пороге глубоко вдохнул, будто перед водой.

Комната была светлая, с длинным столом под зелёным сукном, и на сукне лежали папки, и всякая была толще моей.

Бунаков оказался немолод, сухощав и сер лицом, как бывают серы люди, спящие по четыре часа не первый год. Он не поздоровался, не оглядел меня, не сделал ничего из того, что делают генералы, когда входит подпоручик. Он смотрел в бумагу перед собою и, когда я доложился, сказал, не подымая головы:

— Излагайте. Числами. У меня совещание в четыре.

И это было первое хорошее, что со мною случилось за день.

Я разложил на сукне свою схему и стал класть на неё наряд четыре тысячи сто двадцать семь, звено за звеном, как клал его себе в голову весь этот месяц.

Наряд взят заводом вдвое против того, что завод в срок выпускает. Это не догадка: подрядная ведомость у меня в руках, срок в ней проставлен, месячный выпуск за полгода тоже. Партия числится по бумаге раньше, чем родилась на станке.

— Наряд подписан по установленной форме, подпоручик! — вскинулся Кайсаров.

— По форме, — согласился я. — Про форму я и не спорю. Я про станок.

Военный приёмщик Тураев на этом заводе принял партию номер семнадцать и половину её забраковал — трубки с кавернами, литьё торопленое. Забраковал по закону, и никто его в том не оспорил.

Годную половину отправили. Тут кончилось железо и началась бумага: дальше считали уже не выстрелы, а ящики. Ни одна строка до самой батареи не говорила, сколько в них осталось годного.

На узловой станции груз перецепили, и заводской номер на нём кончился, а пошёл транспортный. Партия сделалась безымянной. Я её там видел своими глазами, под брезентом, под чужим номером.

Армейский парк принял её по местам, при фонарях, в одиннадцатом часу вечера. Пломбы целы, число сошлось. Простояла трое суток. Выдана транспортной команде, тоже под вечер, тоже наспех. Обе подписи честные.