Я подумал.

Вышло мне вот что. Я достукался до генерала, до зелёного сукна, куда с моим чином не ходят, и выиграл всё, за чем ехал.

И увёз я оттуда лист бумаги, по которому мне надлежит к пятнице завести ведомость, и по этой ведомости повезут одну-единственную партию — на батарею Свиридова. На мой участок. Ко мне.

Я просил проверки — мне её дали. И повесили на шею, на которой и без того висели четыре роты.

— Мне вышло, — сказал я Ремезу, — что теперь, ежели снаряд не дойдёт, виноват буду я.

Ремез поглядел на меня и в первый раз за все дни, что я его знал, тихо и коротко засмеялся.

— Так это же хорошо, ваше благородие, — проговорил он. — Наконец-то хоть кто-то.

Я вернулся на участок в четверг под вечер. Перед отъездом сдал батальон Ольшанскому по письменной описи и назначил Михеева собирать мою опытную ведомость. За десять дней ни управление, ни оборона не просели; просело именно то новое, чего в обычном порядке ещё не существовало.

Связной от третьей роты к четвёртой стоял не в самом стыке, а в двухстах шагах позади, где посуше. Вторая рота исправно подала Ольшанскому штатный рапорт, но михеевскую таблицу годных стволов сочла моей личной затеей и не заполнила. Сигнальные ракеты в остатках лежали в землянке под нарами — снаружи отсырели бы, — а из-под нар их доставать минуты три. Временный командир сохранил всё, что было закреплено приказом; устные новшества облетели его стороной. Вина была не в отсутствии начальника, а в моей привычке считать договорённость системой.

Три минуты. Я постоял над этими ракетами, и мне сделалось холодно от того, как это просто считается: ночью, при немецком поиске, три минуты — это тридцать шагов его и ни одного моего.

Вот тебе и весь порядок. Вот тебе и «работает без меня».

Я не стал их распекать: каждый исполнил то, что считал своим делом; общего порядка между ними не оказалось.

— Кондрат Ефимыч, — окликнул я Гужева, который шёл мимо с бечёвкой, намотанной на ладонь. — Ты чего в стыке не стоишь?

— Так я и стою, ваше благородие, — отозвался он, останавливаясь. — Это третьей роты не стои́т, а мой стои́т. У меня Ерошка там, я его сам ставил.

Ночью пришёл приказ: сменить участок и занять новый рубеж левее, у самого перелеска.

Утром я собрал ротных в землянке.

Я не стал им объяснять, как занимать рубеж.

— К пяти пополуночи рубеж наш. Держим от сгоревшего хутора до просеки. Замысел такой: батарея за нашей спиной, и её надо прикрыть с обоих боков, потому мы растянуты и в середине тонки; стало быть, середину держим не людьми, а огнём — там будут пулемёты Зотова, и там же будет мой резерв. Роты идут не разом, а вперехлёст: одна встала — другая пошла. Немец нас увидит, поздно или рано, и станет бить по лощине: кроме лощины там идти негде.

— И что тогда? — спросил Ольшанский.

— А тогда решать вам. Каждому в своей полосе. Я вам скажу, чего мне надо: чтоб к пяти рубеж был занят и чтоб батарея была прикрыта. Как вы это сделаете — ваше дело и ваша забота. Одно условие: покуда сосед не встал, вы ему не хозяин, а он вам. Стык — общий. Кто первым увидит, что у соседа не вышло, тот и подпирает, не спрашивая меня.

Ольшанский не ответил сразу. Расстегнул планшет, поглядел в схему, которой я ему не давал, и застегнул обратно.

— Вы даёте мне полосу и не даёте способа, — проговорил он.

— Даю.

— А ежели я изберу способ, который вам не понравится?

— Тогда он мне не понравится. А рубеж будет занят.

Он помолчал.

— Хорошо, — произнёс он наконец, и это было первое «хорошо», которое я от него услышал без «слушаюсь» впереди.

Михеев принёс мне счёт.

— Ваше благородие, тут вот какая штука. Счёт-то я веду, как вы велели, да не по всем. Вторая рота за десять дней не подавала.

— А по тем, кто подавал?

— По списку тысяча сто сорок два. Стволов девятьсот шестьдесят один. А с патроном к своему стволу — восемьсот с малым. — Он послюнил карандаш. — У Свешникова полтораста арисак, а патрон к ним взять негде; у Дёгтева треть с изъяном.

Три цифры на одну роту, и всякая следующая меньше прежней.

Тысяча сто сорок два человека по списку — и восемьсот с малым, которые вправду выстрелят.

— Книжку эту береги пуще Георгия. Она у нас одна на весь батальон честная.

— Дык её и не спрашивает никто, — отозвался он, пожав плечом. — Наверх-то я списочную подаю.

— И дальше подавай. А эту — мне. Каждый день, к вечеру.

Зотов с Прошкой легли с картой на нары и до полудня клали пулемётную схему: где полосы, где они сходятся, где кинжальный, где мёртвая земля, которую надо закрыть чем-нибудь ещё. Спорили. Прошка хотел выдвинуть левый вперёд, Зотов не давал.

— Не пущу, — говорил Зотов, перекатывая соломинку. — Выдвинешь — он тебе с фланга и всё. Ты его назад отведи да поставь так, чтоб он тебе лощину вдоль резал. Не в лоб, а вдоль.

Я слушал и не лез. Год назад я бы влез и, может, придумал бы то же самое. А может, и хуже: они с этими машинками сидят, а я нет.

Дёгтев пришёл последним, стал у входа, поглядел мне в переносицу и сказал:

— Стык мой беру. Который к кадровым.

— Отчего к кадровым?

— А самый скверный, — ответил он. — Там лощина. Значит, туда и придёт.

Пошли в третьем часу ночи.

Немец увидел нас рано. В четвёртом часу над перелеском встала ракета. Через минуту он начал.

Он бил по лощине.

Я стоял на бугре у сгоревшего хутора. Отсюда мне была видна вся полоса. Видно не было ничего: темнота, вспышки, мокрый снег сбоку. Связные шли бегом, один за другим. Что приносили — я складывал в голове.

Первая встала. Вторая пошла.

Третья в стыке, у Дёгтева, — стои́т, ждёт кадровых.

А кадровые не шли.

По лощине било в четыре руки, и там, в этой лощине, лежала сейчас рота Ольшанского — и она не шла.

И вот тут меня и взяло.

Я сделал два шага с бугра вниз, прежде чем сообразил, что делаю.

Туда. Бегом. Триста шагов. Пройду за четыре минуты. Я вижу отсюда, где он бьёт и где не бьёт. Покажу, где перевалить. Выведу. Я это умею, я год это делал. Я тем и живу.

И остановился.

Стоял и держал себя — физически держал: сцепил руки за спиной, чтоб не пошли.

Потому что ежели я сейчас туда побегу, то через час у меня будет занят рубеж и не будет батальона. Будет рота, которую я вывел, и три роты, которые в это время стояли и глядели, как их батальонный бегает. И завтра всякий из четверых будет ждать, покамест я прибегу.

— Ваше благородие, — сказал связной у меня под локтем, — от штабс-капитана.

— Ну?

— Велено передать: в лощину не пойдёт. Пойдёт правее, через гарь.

Через гарь.

Через гарь было длиннее вдвое и голо — сгоревший ельник, ни куста; я бы туда роту не повёл, я бы ждал паузы в огне и рвал лощину рывками, между разрывами, как рвал не раз. Это было моё, я это знал, и оно бы вышло.

А он повёл через гарь.

— Передай: добро, — сказал я. — Спроси, к пяти успевает?

Связной убежал, а я остался стоять и глядеть на гарь, и это были самые длинные двадцать минут за весь тот год.

Гарь отсюда была видна плохо — серое на чёрном, — и разглядеть на ней роту было нельзя. Я и не разглядывал. Я слушал.

Так слушают в темноте не ухом, а всем собою: где немец бьёт — там он ждёт; где он не бьёт — там не ждёт. Он бил в лощине, ровно, методично, перенося по ней огонь взад и вперёд, как метут метлой, и с каждой минутой этой метлы я всё яснее слышал, что там пусто. Он бил по пустому месту и не знал этого, и оттого бил старательно, вкладываясь.

А по гари не било.

И покуда не било, я стоял и держал руки за спиной.

Мне приносили. Зотов ударил с середины — коротко, двумя очередями, и замолчал; он не отбивался, он пристреливался, метил себе полосу засветло, чтоб ночью не искать. Дёгтев в своём стыке сидел на пустом месте и ждал кадровых, и с него можно было бы снять полроты и заткнуть ими лощину — я об этом подумал и не сделал: сними я его со стыка, и стык опять станет ничьим, а я про ничьи стыки за этот месяц выучил больше, чем хотел бы.