— И как надо?

— Тот, кто видел груз, пишет своими глазами: «мест тридцать шесть, пломбы такие-то, не вскрывалось». Сдающий подтверждает отправку, принимающий — получение. Пока второй расписки нет, вагон может ехать, но строка остаётся открытой, а наряд — в пути. Тогда отсутствие подписи будет не молчанием, а сигналом.

— Это же лишняя работа на всяком узле, — заметил делопроизводитель.

— Лишняя, — согласился я. — На минуту в час. А в этой конторе за двадцать шесть суток никто на эти пути так и не вышел.

Дурново велел ему записать и это.

Ящики вскрывали на другой день, на путях, при двух свидетелях и часовом.

Под брезентом стояло тридцать шесть мест. В первоначальном наряде значилось сорок три, но местная передаточная записка была уже на тридцать шесть. Значит, семь исчезли не со двора и не мимо счёта: их отделили раньше, а ссылку на основание в эту папку не перенесли. Искать следовало не в снегу вокруг штабеля, а в разнарядках между двумя числами.

Тураев снял шинель и остался в кителе, хотя стояло градусов двенадцать мороза, и я понял, что он собирается работать долго.

Он не торопился и не говорил лишнего. Он вскрывал ящик, вынимал выстрел, брал его на руку — просто на руку, как берут ребёнка или дыню, — и по одному тому, как он его держал, я видел, что рука у него градуированная. Потом шло лекало. Потом — если что-то ему не нравилось — ноготь по пояску.

Он клал их в две кучи и время от времени называл число, а делопроизводитель писал.

К одиннадцати часам левая куча стала вдвое выше правой. По проведённой Тураевым поверке в ней лежали пятьсот с лишним исправных выстрелов — уже не число из накладной, а осмотренное железо. В бою никто не обещал бы срабатывания каждого, но каждый из них можно было выдавать батарее.

Потом я вспомнил, по чему нам надо было бить двадцать девятого, и радость кончилась.

К полудню стало ясно, что мы имеем.

По наряду батарее следовало восемьсот шестьдесят выстрелов, и все восемьсот шестьдесят — шрапнель. Гранаты, которой Свиридов просил, в наряде не значилось ни одной.

Фугасных во всех тридцати шести ящиках оказалось девятнадцать.

— Всё верно. — Тураев не отрывался от ящика. — По вашему наряду их и быть не должно: наряд шрапнельный. Эти чужие, приблудились на перецепке.

— А остальное?

— Остальное — шрапнель. — Он поставил очередной выстрел, взял следующий. — Шрапнель хорошая, свежая, с трубками. Годная шрапнель, капитан. Их бы кому-нибудь в поле, по открытой цепи, — цены бы им не было.

— Мне их было некуда. Немец шёл низиной, по газу, а низину шрапнелью не запрёшь.

— Знаю. Оттого и говорю: годная. Не годная вам.

Часа в три Тураев остановился над вскрытым ящиком. На торцовой доске у самого угла оставался косой меловой крест и две его буквы; ниже проступал нанесённый чёрной краской заводской номер тары.

— Моя метка, — сказал Тураев.

Он достал копию октябрьского акта и провёл пальцем по строкам. Номер ящика стоял среди шести мест, возвращённых заводу после браковки.

— Мел мог сохраниться случайно, — сказал он. — Номер — нет. Все шесть ящиков перечислены здесь.

Он подозвал делопроизводителя.

— Пишите отдельно: шесть мест, номера такие-то, сто двадцать выстрелов. В октябре я завернул их по акту и вернул заводу. Теперь те же ящики снова снаряжены забракованными трубками.

Дурново подошёл к ящику. — Как же они здесь?

— Их не выбросили, — сказал Тураев. — По наряду требовалось восемьсот шестьдесят шрапнелей. Приёмкой было признано годными семьсот двадцать одно изделие. До полного числа не хватало ста тридцати девяти. При комплектовании взяли сто двадцать забракованных шрапнелей из этих шести ящиков и девятнадцать гранат из соседней партии. По местам и общей цифре наряд сошёлся.

К вечеру он кончил и подал лист.

На узле осталось пятьсот восемьдесят одна принятая шрапнель, сто двадцать забракованных выстрелов и девятнадцать чужих гранат — всего семьсот двадцать. Ещё сто сорок значились отделёнными по иной разнарядке, но ссылки на неё в местной папке не было. Вместе они давали восемьсот шестьдесят — число наряда, но не восемьсот шестьдесят годных шрапнелей для батареи Свиридова.

До батареи не дошло ни одной.

— А сто сорок? — спросил Дурново. — Их куда?

Тураев пожал плечами: это была уже не его часть. Искали два дня, по книгам парка и по разнарядкам, и нашли — и лучше бы не находили.

Сто сорок выстрелов ушли в октябре по другому наряду, на другую батарею, за полтораста вёрст к северу. Там в те дни немец жал на стыке двух корпусов, и оттуда кричали громче, и разнарядку переписали, и взяли из ближайшего, что было под рукою: наше. Бумаги на это есть, все за подписями, и подписи законные.

Так их и стало восемь. Семь звеньев, на которых не к чему было придраться, — и восьмое, где человеку зачлось бы дважды: он взял чужое, чтобы закрыть свою дыру, и дыра у него закрылась.

Девятнадцать гранат.

Девятнадцать гранат могли дать Свиридову несколько коротких огневых налётов. Сколько минут они выиграли бы двадцать девятого ноября и выиграли бы вообще, по одному числу не доказать: требовались цель, наблюдение, установка взрывателя и попадания.

Я сложил лист вчетверо и убрал. Свиридову я его покажу, потому что он спросит. Гужеву не покажу никогда: у него своих девятнадцать.

Свод делали в конторе, вечером, при двух лампах.

Дурново разложил на столе всё, что мы набрали за неделю, и стал говорить — ровно, без выражения, как читают опись. Ремеза привезли в тот день к вечеру, и он сидел с краю, не снимая шинели, и стакан перед ним стоял нетронутый.

— Звено первое. — Дурново придержал карандаш над первым листом. — Завод. Наряд принят двадцать шестого августа со сроком середина октября. Завод к этому сроку не имел ни станков, ни рабочих рук в потребном числе, и это было известно заранее — при раздаче. Заказ взят сверх возможности.

— Отчего же взяли? — спросил я.

— Оттого, что раздают заказ, а отчитываются розданным. Комитет пишет: размещено на столько-то миллионов. Это правда. Сколько из этого выйдет железом — другая графа, и она пишется через полгода, когда уже никто не помнит. Завод взял, чтобы взять. Он и не думал никого обмануть, он думал успеть.

— Звено второе. Часть изделий к сроку не готова. Часть готова, но забракована приёмкой — вот лист штабс-капитана Тураева, октябрь. Однако в отчёт завода вошла валовая цифра: изготовлено. Не «сдано годным» — «изготовлено». Обе цифры существуют, и обе верны, и наверх ушла первая, потому что её и спрашивают.

— Звено третье. Станция. Вагон записан поданным по разнарядке, а фактически подан на сутки с лишним позже; в графе, однако, стои́т разнарядочное число, потому что графа так устроена. Никто не подделывал: писали то, что положено писать.

— Звено четвёртое. Очередь. Вагон трижды отставляли: два раза под санитарные, один раз под фураж по требованию армии. Всякий раз это решал дежурный по станции, и всякий раз он решал правильно: раненые вперёд снаряда, а конский состав без фуража станет через двое суток.

— Звено пятое. Парк. Заведующий парком выдал наряд транспортной команде и расписался в выдаче. По книгам парка наряд с этой минуты выбыл. Но фактическая передача произошла на перецепке, на путях, а не в парке, и заводской номер там оборвался, и дальше груз пошёл под отправочным. Заведующий этого не знал и знать не мог: он выдал по накладной и закрыл строку.

Ремез шевельнулся, но Дурново уже читал дальше.

— Звено шестое. Узел провёл груз по накладной, не проверив его.

— Звено седьмое. Батарея не получила ни одного выстрела.

— Восьмое звено находилось вне этого пути. Сто сорок выстрелов законно переназначили соседнему участку.

Он положил ладонь на бумаги.

— Всё. Хищения и корыстного умысла не установлено.

В конторе стало очень тихо.

— А ложная передача? А забракованные выстрелы? — спросил Ремез.

— Нарушения есть, — ответил Дурново. — За каждое будут отвечать отдельно. Но они совершены разными людьми, в разное время и по разным причинам. Лица, которое устроило весь этот путь ради выгоды, мы не нашли.