— И что из этого следует для атаки?

— Что проволоку рвать надо не артиллерией.

— То есть не только ею, — поправился я. — На всю полосу огня не хватит. Проволоку придётся рвать в выбранном месте заранее, ночью, ножницами и подрывными зарядами, а артиллерию тратить на прикрытие работы и подавление огневых точек. Ширину прохода должны определять задача, разведанная глубина проволоки, число сапёров и реальный наряд батареи, а не красивое круглое число. Я укреплённой позиции не брал и потому предлагаю это как вопрос для опыта, не как готовый рецепт.

Кушелев перелистнул книжку.

— Сапёры подойдут к проволоке незамеченными.

— Не знаю.

Ветлугин перестал записывать.

— У вас в полку есть взвод гренадер? — спросил он.

— Есть. Как у всех, с осени.

— И что он делает?

— Кидает гранаты. Учат их метать на дальность и точность, и они метают. Офицер, четыре унтера, сорок восемь нижних чинов. По штату — два бомбомёта; своих налицо нет. Один временно взят у Свиридова и стоит у нас.

— А для чего они, по-вашему?

Я честно подумал прежде, чем ответить.

— Не знаю. Их завели, потому что велено завести. Приказ был, штат есть, люди набраны. А для чего — про это приказа не было.

— Вот. — Ветлугин придвинул лист. — Вот про это мы и говорим.

Он развернул ко мне свой лист.

— Взводы эти есть по всей армии с осени. Бомбомёты им положены по штату, инструкторы-сапёры приданы. А как ими брать позицию — не написано нигде, и всякий полк придумывает своё, а чаще не придумывает ничего и водит их в атаку общей цепью, где они гибнут первыми — идут впереди.

Материалы у меня попросили к марту, и это меня не удивило. Удивило другое.

— И назовите двух, — прибавил Ветлугин на третий день. — Двоих, кто станет обучать вместе с вами. Нам нужны не ваши мнения, капитан, нам нужны люди, которые умеют показать руками.

Я думал над этим полдня и назвал.

— Унтер-офицер Зотов, пулемётчик. И ефрейтор Лыков, Прохор, пулемётный номер.

Ветлугин поднял брови через паузу.

— Нижние чины. Капитан, тут будет двадцать офицеров с четырёх дивизий.

— Знаю.

— Они не станут учиться у ефрейтора.

— Станут. Не сразу.

Я объяснил коротко: Зотов научил расчёты четырёх рот работать на чужой машине, а Прошка умел поставить новичка к кожуху и довести руками прежде, чем тот успеет испугаться чужого чина.

— Мнения напишу я, — закончил я. — А показывать станут они.

Ветлугин записал обе фамилии и ничего не пообещал. Потом сказал:

— Хорошо. Только имейте в виду: ваш ефрейтор через полгода будет подпрапорщик, а через год у него будет своя команда, и вы его больше не увидите. Вы это понимаете?

— Понимаю.

— И всё равно называете.

— Оттого и называю.

Он в первый раз за три дня посмотрел на меня с интересом.

Игнату я сказал вечером, у него на просеке, покуда расчёты сматывали ленты.

Он выслушал и спросил одно:

— Своих отдавать?

— Нет. Учить чужих.

— Тогда ладно. — Соломинка перекатилась и стала на место.

Больше он не спросил ничего — ни в тот вечер, ни после, — и я до сих пор не знаю, что он про это думает. Он просто стал через день оставлять после ученья двоих и гонять их отдельно, и когда я спросил зачем, ответил, что коли ему весной показывать, так надо, чтоб рядом стояли те, кто уже умеет, — иначе показывать некому.

Ученье у него было устроено просто и обидно для самолюбия. Он сажал номера за чужую машину и первым делом отбирал у них то, к чему рука привыкла: у одного щиток, у другого ленту, набитую своими руками, а у третьего — самого второго номера, и велел управляться вдвоём. Потом гасил фонарь. В темноте всякий начинал шарить и звать, и Зотов стоял и ждал, покуда вещь назовут её именем: замок, короб, надульник. Кто путал в третий раз, тот собирал на счёт, вслух, и счёт этот слышала вся просека.

— Пущай при своих осрамится, — сказал он мне однажды. — При чужих ему потом стыдно не будет.

Он это начал за месяц до того, как вышел хоть какой приказ.

С Прошкой вышло иначе. Я нашёл его на левом краю, в его полуверсте, и сказал прямо, потому что иначе с ним нельзя.

Он выслушал и ответил:

— Я не пойду, ваше высокоблагородие.

— Отчего?

— Так там же офицеры.

Он сказал это спокойно — так же, как Хлопов говорил, что до батареи не доезжает, а Кулагин, что вагона не грузил.

— И что?

— А то, что я им кто? Я им покажу, а они меж собой переглянутся. Я это, ваше высокоблагородие, видал.

Приказать я мог. Он бы поехал и стоял бы там столбом.

— Прохор. В январе я стоял у тебя на левом краю и глядел, как ты ставишь к телу того, из третьей роты. Помнишь?

— Помню.

— Он тебе был чужой и видел тебя первый раз, и ты ему не начальник. И ты сказал ему то же, что говоришь всем, и он сделал. Ты его после спрашивал, что он про тебя подумал?

Прошка молчал, глядя на кожух.

— Оттого и не спрашивал: он к тому времени уже делал. Покуда человек работает руками, ему некогда переглядываться.

Прошка подумал ещё, поглядел на свою машину и сказал:

— Ну, коли так.

Это была отсрочка спора, и мы оба это знали. Уже позже, весной, Прошка всё-таки поехал инструктором; в тот вечер ни он, ни я этого ещё не знали.

Материалы я начал в тот же вечер и на третьей строке остановился.

Я умел держать её и знал, как немец ходит на меня. Как идти самому на три ряда проволоки, я знал ровно столько, сколько знает всякий, кто однажды отказался идти на несбитую.

Я написал одну строку:

«Начать с того, чего у нас нет: с точного знания, где у него проход и кто это видел своими глазами».

Больше в ту ночь не написал ничего.

Перед отъездом один из молчавших офицеров сказал, что Лощинина с февраля переводят в Петроград, при Особом совещании. Нарушений за ним ревизия не установила, участок показывал высокий процент отправки, а предложения комиссии он первым оформил как общий порядок.

— Вы с ним, кажется, воевали.

— Спорил.

— Тогда считайте, что спор выиграли. Ведомость идёт по трём армиям, секвестр по заводу возбуждён, приёмка удвоена. А он поехал выше.

Я думал, что мне будет обиднее.

— Он вернётся, — сказал я.

— Они всегда возвращаются сверху, — ответил офицер. — Это не про него. Это про устройство.

Сани подали, и он уехал.

Кушелев перед отъездом задержался у моей землянки один. Книжка его была при нём, и он держал её раскрытой на пальце, заложив место.

— Капитан. Я вам три дня возражал, и буду возражать дальше, и вы на это не обижайтесь.

— Я и не обижаюсь.

— Тогда скажу, зачем. — Он поглядел на полосу, на ту, что мы всю зиму обживали. — Я в марте пойду на такую же. Не на вашу — на свою, за двести вёрст. И всё, что вы тут наговорили, я буду примерять на своих людей. Не всё подойдёт, но прежде у меня не было и этого.

Он открыл книжку на заложенном месте и повернул её ко мне. Там, поперёк страницы, его рукою было выписано моё же: имейте на всякой закрытой лощине свои приметы, чьи угодно, хоть от газа, хоть от дров. Ниже, другими чернилами и, стало быть, после, стояло: у меня лощины нет. Есть выемка железной дороги.

— Вот это я у вас взял, — сказал он. — И вот это к нему приписал сам, покуда мы обедали. Только вы одного не пишите. Не пишите, что это работает. Пишите, при чём работает и при чём нет. Иначе через год кто-нибудь прочтёт ваши листы, поведёт своих на несбитую проволоку и будет считать, что делает по вашему.

Я это записал в ту же ночь и после переписывал в материалы дословно.

Проект приказа Ветлугин оставил мне сам, на третий день, уезжая.

Он не отдал его в руки. Он положил лист на стол, придавил чернильницей, чтоб не сдуло, и сказал, что подписан он будет не скоро и, может, не будет вовсе, а покуда пусть полежит у меня.

Я прочёл его после того, как сани ушли.

Лист был короткий. Предписывалось, при таком-то полку, сформировать команду для опытной разработки способов атаки укреплённой позиции, с придачею взвода гренадер, двух бомбомётов, инструкторов-сапёров и потребного числа нижних чинов. Начальником команды назначался капитан Северцев. Срок — с открытием кампании.