— А то.

Выбрались на палубу мокрые, довольные, блестящие от воды и солнца. Обсохли, переоделись, и тут в Дане включился тот самый внутренний механизм, который не давал ему слишком долго жить вообще без мяча.

Режим есть режим.

— Так, — сказал он, беря мяч. — Пока вы отдыхаете после страшного морского бедствия, у меня тренировка.

— На палубе? — спросила Лена.

— А где же еще? Настоящему артисту сцена не важна.

Палуба, конечно, не поле. Здесь каждый лишний метр имеет значение, а перспектива отправить мяч за борт делает любое упражнение интереснее. Но именно поэтому Дан и любил такие штуки. Ограничение пространства сразу обнажает качество касания. Тут не спасет ни скорость, ни беготня. Только чувство мяча.

Он начал с простого жонглирования, постепенно наращивая темп. Колено, подъем, внешняя сторона стопы, плечо, голова, снова стопа. Мяч жил у него почти как ручной. Палуба чуть качалась, ветер иногда пытался внести свое мнение, но Дан только усмехался и подстраивался. Для него это уже было не упражнение, а разговор.

— Хвастун, — тихо сказала Маша.

— Это не хвастовство, — не отвлекаясь, ответил он. — Это наглядная агитация.

Потом усложнил. Начал принимать мяч после бросков.

— А ну, — сказал он. — Конкурс. Бросаете мне по очереди, а я обрабатываю и одним касанием отправляю в кают-компанию.

— Куда? — переспросила Оля.

Он кивнул на открытую дверь.

— Туда. Кто собьет мне серию, тому приз.

— Какой?

— Право первой выбрать дыню.

— О, — сказала Наташа. — Серьезные ставки.

Дальше стало совсем весело. Девчонки бросали мячи кто во что горазд. Маша — с провокацией. Лена — аккуратно, но с хитрецой. Наташа — так, чтобы проверить на прочность. Оля — почти по-спортивному. Несса — сначала осторожно, потом уже с азартом. А Дан принимал каждый, мгновенно гасил, подрабатывал и отправлял вбок, точно в открытую дверь кают-компании. Иногда внутренней стороной стопы, иногда внешней, иногда бедром под сброс, иногда почти без подготовки.

— Это уже не тренировка, — сказал капитан, мельком глянув сверху. — Это цирк высшей квалификации.

— Неправда, — отозвался Дан. — В цирке страховка лучше.

Мяч за борт так и не ушел. Хотя пару раз был близок к предательству. Но в последний миг Дан вытягивался, ловил, гасил, возвращал. Кудесник, как есть. И сам это прекрасно понимал, но не злоупотреблял. Просто работал с удовольствием.

К вечеру море стало темнее. Небо начало наливаться мягким золотом, потом розоватым светом, потом глубиной. Палуба остыла, воздух стал гуще. Все постепенно успокоились после купания, фруктов, тренировочного цирка и смеха. Наступило то хорошее состояние, когда день еще не закончился, но уже удался.

И тогда на горизонте показался Батуми.

Сначала просто темная полоска с огнями. Потом силуэт. Потом уже различимый город — один из самых западных уголков страны, морской, важный, красивый по-своему, с ощущением порта, дороги, края и начала одновременно.

Все вышли смотреть.

Стояли молча, почти плечом к плечу. Дан — в центре, девчонки рядом, ветер трогал волосы, море дышало снизу, а впереди приближался новый город, новая остановка, новая сцена их большого пути.

— Красиво, — тихо сказала Несса.

— Очень, — ответил Дан.

Он смотрел на Батуми и чувствовал знакомое внутреннее движение. Не просто радость путешествия. Что-то глубже. Они шли вперед. Не болтались по миру, не убегали от чего-то, не развлекались от скуки. Они именно шли. Через города, моря, матчи, встречи, смех, рынки, набережные, стадионы, закаты. К будущему, которое уже почти можно было потрогать.

Батуми медленно приближался.

И они снова запели, точнее он, а они подхватили, ну как не запеть про такое:

Я Вас люблю

И это навсегда

Мне не забыть

Того ведь никогда

Ну как забыть?

Коль в руки падает Мечта

И гаснут свечи

Да, как забыть?

Ночное то горение

Как не хотеть?

Счастливо повторения

Как не желать?

Желаний исполнения

Ведь дело к ночи

Вот так-то между прочим

И всё-таки:

Я Вас любил

Люблю сейчас

Всю жизнь я разделил

На до и после Вас

Я помню все

И каждую минуту

Да, я про то

Про то, напоенное сладостью

И Ваши руки на плечах

И губы сладки как всегда

И стон, да, тот самый сладкий…Ах

И Ваше…Да…и Да…и Да

Мне не забыть того ни как

И как бы не старался я

Судьбы наверное то знак

Который ловишь лишь любя

Я Вас люблю и это навсегда

И тут ни кто уж не поможет

Судьба довольная ушла

Она ведь сделала….что может.

И значит:

Я Вас люблю

И это навсегда

Мне не забыть

Того ведь никогда

Ну как забыть?

Коль в руки падает Мечта

И гаснут свечи

Да, как забыть?

Ночное то горение

Как не хотеть?

Счастливо повторения

Как не желать?

Желаний исполнения

Ведь дело к ночи

Вот так-то между прочим

И всё-таки:

Любовь всегда права

И то совсем ведь не игра

Когда горят тела

С ума тут сходят и сердца

Ну а душа? Душа поёт

И крышу сносит тут на раз

На два, на три, на пять

И вновь, и вновь, и снова, и опять

И остается лишь желать

Ну да, ту самую, что ждёт

Такой вот новый поворот

И вновь, и вновь, и вновь….

Батуми встретил нас не так, как Сочи и не так, как Сухуми. Вот ведь море одно, берег вроде бы тот же, солнце то же самое, чайки те же наглые, а город — другой. Совсем другой. У каждого приморского города лицо свое, и если Сочи старался выглядеть важным, почти столичным франтом в белом костюме, а Сухуми был похож на южного родственника, который всё понимает, никуда не спешит и умеет жить красиво без лишнего шума, то Батуми с самого утра показался мне человеком хитрым, теплым, чуть ленивым с виду и очень внимательным внутри.

Я вышел на палубу еще до всех, потянулся, вдохнул соленый воздух, посмотрел на город и сразу понял — гулять тут надо ногами, не из окна, не из машины. Именно ногами. Медленно, с заходом куда попало, с остановками на запах, на шум, на витрину, на глупость какую-нибудь, на смешную вывеску. Только так такие города и открываются. Они не любят, когда через них пробегают.

Позади послышались шаги.

— Уже сбежал без нас? — сонно сказала Оля.

Дан обернулся. За ней, зевая, подтянулись остальные. Лена уже пыталась привести волосы в порядок одними пальцами, Наташка щурилась на солнце так, будто лично собиралась предъявить ему претензию, Маша была удивительно бодрой для человека, который лег позже всех, а Несса, как всегда, смотрела на всё чуть удивленно, словно ей до сих пор нравилось, что этот мир умеет быть таким шумным и теплым сразу.