А ты вот вдруг ответила:

— А я люблю, люблю Тебя-

— И ты моя, моя Судьба-

— Я просто счастлива-

— Ещё вот ты, моя Мечта-

— И навсегда тебе моё то Да-

— С ума схожу я как всегда-

— Я просто счастлива-

— Когда я встретила тебя-

— С ума сошла ведь сразу я-

— И сердце вскачь ушло Любя-

— Я просто счастлива-

— А ты ведь в плен тут взял меня-

— А я не против, я люблю Тебя-

— И ты моя Мечта, судьба-

— Я просто счастлива-

Я улыбнулся и по сердцу ласка

Тут пробежала, а это просто сказка

И я обнял — такая Милка

Я ведь люблю Тебя

И поцелуи- а ты так нежна

И кожа это белоснежна

И та любовь, ну так мятежна

Я ведь люблю Тебя

И руки, руки, обняла

И душу, душу, отдала

И сердце, сердце — ты моя

Я ведь Люблю Тебя

И ты ведь всё, да, для Меня

И я сошёл с ума ведь от Тебя

И ты моя, Мечта, Судьба

Я ведь Люблю Тебя

И мы ведь вместе навсегда

Моя ты Рыжая Мечта

И не расстаться никогда

Пока в сердцах вот это Да

Наша Мечта, Наша Судьба и Жизнь то наша

В наших руках уж замерла

Наша Судьба — мы вместе навсегда

Наша Мечта — и не расстаться никогда

И Жизнь то наша — невозможная

И самая, и самая, счастливая

Утро в афинской марине началось так, как и должно начинаться правильное морское утро после хорошего перехода: с солнца, которое уже влезло на палубу без спроса, с блеска воды между бортами, с гулких голосов у причала, с запаха соли, горячего дерева, бензина и чего-то еще очень человеческого, очень домашнего — будущего завтрака.

Яхта стояла у пристани, будто и не шла всю ночь, будто всегда здесь и жила, среди белых катеров, рыбацких лодок и ленивых чаек, которые орали так, словно именно они открыли Грецию для человечества. Дан вылез наверх раньше почти всех, щурясь на солнце, потянулся, посмотрел на город, который поднимался вдали бело-желтыми уступами, и довольно хмыкнул.

Афины были не картинкой из учебника, не одним Акрополем, не одними колоннами. Они были живыми — с машинами, с криком, с мокрыми швартовыми, с туристами, с портовыми рабочими, с запахом кофе, с жарой, которая еще только собиралась дать всем прикурить. И в этом было что-то правильное. Великие города не обязаны стоять в позе. Они могут и шуметь.

— Подъем, Греция сама себя не съест, — объявил Дан в люк.

Снизу донеслось что-то неодобрительное, сонное, девичье, а потом хохот. Через пару минут на верхней палубе уже начали появляться его музы — кто с заколотыми волосами, кто с еще полусонными глазами, кто уже бодрая, как будто ночь и не нужна вовсе.

Оля первой оценила обстановку.

— Ты опять смотришь на горизонт так, будто собираешься его купить.

— Нет, — серьезно ответил Дан. — Сегодня я ограничусь Афинами и яичницей.

— О, — протянула Наташа. — Значит, нас снова ждет дискриминация по половому признаку?

— Никакой дискриминации, — тут же сказал он. — Просто точный спортивный расчет. Девчонкам по два яйца. Парням по три. Вы прекрасны и экономичны, мы прожорливы и обречены.

— Очень удобно ты устроился, — фыркнула Лена. — Научное обоснование жадности.

Но уже смеялась.

Бог в то утро и правда послал щедро. Стамбульские запасы еще не иссякли и выглядели так, что любой нормальный человек на месте экипажа давно бы признал эту яхту плавучим праздником. На столе появились сладкие турецкие помидоры, лепешки, брынза, колбаса, сливочное масло, коробки со сладостями, чай, кофе — и, конечно, яйца. Много яиц. Два с половиной десятка, если по-честному. На восемь человек.

Капитан Игорь Сергеевич, заглянув на камбуз, оценил арсенал и только покачал бритой головой.

— Латин, ты не футболист. Ты опасный человек. С таким запасом провизии можно поднять мятеж на флоте.

— Никакого мятежа, Игорь Сергеевич. Только яичница с томатным уклоном.

— Ну-ну. Смотри, чтобы потом Афины не записали в хроники: «утро после турецкого нашествия».

Дан уже стоял у плиты. Вернее, у двух плит и двух больших сковородок сразу, потому что на одной такую ораву не накормишь. Помидоры быстро ушли под нож — по штуке на человека, как и было объявлено с математической торжественностью. Масло зашипело на сковородках, палубу сразу залил тот уютный, почти семейный запах, от которого даже самый суровый моряк начинает думать о хорошем.

Девчонки, конечно, помогали. Но помогали они по-своему.

Минуту Лена резала зелень, Оля крошила брынзу, Маша ловко таскала тарелки, Несса искала ложки, Наташа изображала контроль качества. Потом почему-то все трое — Маша, Наташа и Несса — уже стояли в обнимку у борта, что-то друг другу шептали и смеялись, а Лена, вместо того чтобы следить за хлебом, смотрела на Дана так, словно он сейчас не яйца на сковородку выбивает, а как минимум финал Кубка чемпионов решает.

— Помощницы, — буркнул Дан без злости. — От вас пользы как от крайних защитников на дискотеке.

— Зато красиво, — отрезала Маша.

— Красиво, — согласился он. — Ладно, живите.

Помидоры обжарились, стали мягче, с золотистыми краями. Дан перевернул их, залил яйцами, быстро размешал, посолил, еще чуть подержал. На одной сковородке получилось сочнее, на другой — плотнее, и это тоже было удобно: у всех свои вкусы, а он уже неплохо знал, кто что любит. Это в футболе можно требовать универсализма. За столом лучше уважать специализацию.

Позвали капитана и моториста. Тот, молодой, старательно сдержанный парень, которого все уже давно принимали за своего, появился мгновенно, будто ждал за углом.

— На запах прибежал? — спросила Наташа.

— Не буду скрывать, — честно ответил он. — Я человек слабый.

Завтрак и правда полетел. Яичница с помидорами, лепешки, брынза, колбаса, свежие ломти томатов, сладости, чай, кофе — все это съедалось с тем особым удовольствием, какое бывает только в дороге, у воды, когда день еще даже не начался толком, а уже хорошо.

— Ай лязат, — сказал Дан, подцепляя лепешкой остатки соуса со сковородки.

— Ты уже и по-турецки гастрономию освоил? — усмехнулась Оля.

— Я международный человек. Особенно если речь о еде.

Но еда у него, как часто бывало, вдруг открыла и другую створку. Дан откинулся на спинку сиденья, посмотрел поверх мачт, в сторону города, и его снова понесло — не в пустую болтовню, а в тот бодрый рассказ, который он умел вести так, что даже капитан переставал жевать.

— Афины, — сказал он, — вообще, если подумать, город наглый. В хорошем смысле. Они так давно на свете, что имеют право. Тут люди еще тогда спорили о государстве, о свободе, о драме, о красоте и о том, как правильно жить, когда половина мира еще толком не решила, где ей огонь хранить. Полис, демократия, философы, театр, корабли, торговля, войны — все сразу, все в одну кучу. И ведь не просто красиво говорили. Они реально мир перекроили.