На двоих нам лет не двести

И оно то хорошо

Чувства вот, сейчас взорвутся

И снесут преграды

И эмоции прорвутся

Мы тому то рады

Вот и все, все взорвалось

Мир рассыпался в осколки

Нас тут нет, вот счастье тут прошлось

Ну а мы…мы выплываем потихоньку

Вот, мы тут, опять и вместе

Привкус крови на губах

Я обнял тебя…мы вместе

Мы забудем о делах

И рука в руке лежит

Рыжий локон лег на плечи

Город спит и ты поспи

Так сбываются мечты.

Сочи встретил их так, как и должен встречать город, который давно знает себе цену и не собирается никому ничего доказывать. Белый свет на фасадах, зелень, горы в дымке, влажный воздух, пахнущий морем, листвой, горячим камнем и курортной жизнью, которая здесь шла сразу во всех направлениях — по набережной, по пляжам, по кафе, по тенистым улочкам, по санаториям, по взглядам людей, которые приехали отдыхать и вдруг обнаружили, что отдыхать можно еще красивее.

Яхта стояла у причала, как будто ей тут и место. Дан сошел на берег первым, огляделся, вдохнул полной грудью и довольно усмехнулся. За ним выпорхнули девчонки — вся его великолепная пятерка, уже привычно собирая на себе внимание так, что местные мужчины сначала смотрели на них, потом на Дана, потом снова на них, потом на Дана уже с философской тоской.

— Ну что, — сказал он, оглядывая своих красавиц, — вот и главный курорт страны. Прошу вести себя скромно. То есть бесполезно прошу.

— А ты? — мгновенно спросила Наташа.

— А я вообще образец смирения, — невозмутимо ответил Дан.

— Особенно когда рядом пять девушек, — тихо заметила Оля.

— Оля, — сказал он с искренним укором, — зачем ты рушишь мой светлый образ с первого же шага по сочинской земле?

Лена фыркнула, Маша уже вертела головой по сторонам, как будто собиралась унести с собой весь город целиком, Несса улыбалась чуть в стороне, впитывая в себя все сразу — язык, воздух, краски, шум, а Наташа, как всегда, смотрела не только на город, но и на Дана. У нее это получалось лучше всех: замечать и мир, и его в этом мире.

Они пошли вверх от причала, медленно, без спешки, будто у них впереди не сборная, тренировка, матч против Югославии и весь обычный ураган жизни, а просто еще один день, который решено прожить красиво. Сочи это одобрял. В Сочи вообще трудно жить некрасиво.

Город был шумный, солнечный, нарядный. Здесь все будто чуть-чуть позировало — балконы, пальмы, белые лестницы, витрины, люди в легкой одежде, даже такси, катившие с каким-то важным курортным достоинством. Но за этой позой была настоящая сила места. Черное море дышало рядом, горы стояли за спиной, и от этого все выглядело не игрушечным, а просто очень удавшимся.

Дан шел легко, высокий, загорелый, гибкий, с той походкой, по которой футболиста видно даже в толпе. Его узнавали почти сразу. Кто-то останавливался, кто-то шептал соседу, кто-то уже улыбался широко и заранее. Слава — штука странная. Иногда она похожа на лавину, а иногда на теплую волну. В Сочи была именно волна. Здесь люди умели радоваться знаменитостям не с завистью, а как-то по-курортному широко: мол, да, приехал лучший, и правильно, где ж ему еще быть летом, как не здесь.

Пару раз их останавливали. Просили автограф, спрашивали про матч, желали победы. Дан отвечал охотно, без высокомерия, но и без привычки делать вид, что он обычный парень с соседней лестничной клетки. Обычным он давно уже не был, и играть в ложную простоту не любил.

— Югославов обыграем? — спросил сухопарый мужчина в светлой рубашке, держа под мышкой пляжную сумку.

— Для этого и приехали, — сказал Дан.

— Они мощные.

— Мы тоже не на компоте выросли.

Мужчина засмеялся так, будто услышал именно тот ответ, на который надеялся.

Девчонки шли рядом, иногда цепляясь за его локти, иногда расходясь полукругом, иногда о чем-то переговариваясь между собой. Эта шестерка уже давно двигалась как маленькая отдельная страна. Своя интонация, свой ритм, свои законы. И если кто-то пытался понять, как у них это устроено, то быстро сдавался. Слишком уж спокойно и естественно они были вместе.

Они свернули на более тихую улицу, где тень от деревьев ложилась на асфальт густыми пятнами. Здесь уже было не так шумно, и город становился мягче, домашнее. Дан поймал себя на том, что ему хорошо. Просто хорошо. Без всяких больших мыслей. Море рядом. Девчонки рядом. Футбол впереди. Страна сильная. Жизнь идет как надо. Не идеально — идеального вообще не бывает, — но правильно.

— О чем задумался? — спросила Несса, легко коснувшись его руки.

— О том, что Сочи умеет пускать пыль в глаза, — сказал Дан. — Но делает это талантливо, поэтому я не против.

— А еще? — лукаво спросила Маша.

— А еще о том, что вечером мне пахать, а вы сейчас сияете так, будто это вы идете играть с Югославией.

— Мы морально давим соперника заранее, — заявила Лена.

— Получается?

— Если бы югославы вас увидели, — серьезно сказал Дан, — они бы потребовали техническое поражение. По причине явного нарушения правил красоты.

Наташа покачала головой.

— Господи, как же ты сам себе нравишься.

— Наташ, — сказал он, — я вообще человек объективный.

Смех рассыпался легко, как солнечные блики на воде.

Но время прогулки все равно имело предел. Футбол не любил, когда про него забывают даже ради самого красивого города. К базе сборной Дан поехал уже собранным. Курорт курортом, а дальше начиналась совсем другая территория — там, где пахло мазью, потом, травой, мокрой формой, где каждый шаг на тренировке что-то значил, где люди были собраны в одну машину, и эту машину звали сборной.

На базе его встретили как своего. Потому что он и был своим — не просто звезда, не просто молодой гений, а один из тех, вокруг кого сейчас вращалась самая острая часть атакующей жизни команды.

Добровольский увидел его первым и тут же скривил ироничную физиономию.

— Явился, курортник.

— А ты, Игорь, я смотрю, уже соскучился, — сказал Дан, обнимая его за плечо.

— Я? Ни секунды. Просто без тебя здесь стало тише. Даже неприятно.

Подошел Панчик — спокойный, надежный, как будто его вообще в природе нельзя было застать врасплох. Пожал руку крепко, кивнул.

— Нагулялся?

— Пока да, — ответил Дан. — Но если вы сегодня начнете филонить, я опять уйду в город.

— Не дождешься, — буркнул Бессонов откуда-то сбоку.

Свои голоса, свои лица, свои интонации. У сборной была особая плотность. Здесь почти не тратили слов зря. Здесь каждый уже что-то выиграл, многое пережил, многое понимал без объяснений. Но именно поэтому шутка ценилась вдвойне, а уважение было настоящим.

На тренировке Лобановский, как всегда, был внешне спокоен до сухости. Но те, кто его знал, понимали: за этой сухостью сейчас все работает на максимуме. Он видел поле даже тогда, когда поля перед ним не было. Он складывал игру заранее, как инженер собирает сложную конструкцию, где все должно держать вес, скорость, удар и давление.

Дан вышел на газон и сразу почувствовал это знакомое, почти физическое переключение. Будто внутри защелкнулся тумблер. Только что был город, море, девчонки, сочинская нега, а теперь — расстояния, темп, углы, движение линий, работа корпуса, ритм передач, чужие слабые стороны и свои сильные.