— Ну что, герой песчаных народов, — спросила Машка. — Теперь можно отдыхать?

— Теперь можно есть, — сказал Дан с той твёрдостью, которая не оставляла простора для споров. — Нас ждут шашлыки.

Марсель начал исчезать за кормой уже к вечеру. Сначала ещё держался отчётливо — склон, дома, мачты, башни, линия порта, потом стал мягче, потом расплылся в светлое пятно, потом начал уходить за горизонт и растворяться в воздухе. И в какой-то момент уже было непонятно: то ли город ещё есть, то ли это просто память о нём задержалась над водой.

Ну здравствуй.

Теперь уже точно.

Яхта шла к Монако ровно, неспешно, будто сама понимала: не каждый переход нужно превращать в гонку. Иногда лучше дать людям почувствовать дорогу. Не проскочить её, не сжечь в нетерпении, а именно прожить. Чтобы вечер тянулся не как ожидание, а как отдельная маленькая жизнь — со своим светом, запахами, разговорами и каким-то особым морским покоем, который на суше почти никогда не даётся.

И вот на этой дороге Дан снова устроил свой маленький культ. На палубе появился мангал.

— Нет, ну послушай, — сказала Наташка, наблюдая, как он сосредоточенно возится с углями. — Мы только что были в городе. Поели, погуляли, снова поели глазами весь рынок, потом пляж, потом путь… И всё равно ему надо срочно жарить шашлык.

— Это не срочно, — возразил Дан, не отрываясь от дела. — Это красиво.

— Это прожорливо, — поправила Машка.

— Это этапное прощание с Марселем, — пояснил он с тем видом, с каким можно было бы объяснять тактическую перестройку в финале Кубка чемпионов. — У каждого большого города должен быть достойный эпилог.

— В виде баранины? — подняла бровь Лена.

— А что, есть варианты лучше?

Вариантов лучше, если честно, не было. Особенно когда баранина молодая, хорошая, купленная правильно, а сам процесс поставлен с душой. Дан вообще к шашлыку относился серьёзно. Не как к «ну давайте пожарим мясо», а как к делу почти стратегическому. Нужный жар. Нужная нарезка. Лук. Специи. Чуть кислоты. Никакого варварства. Если мясо хорошее, ему не нужно сто пятьдесят унижений маринадом. Хорошее мясо надо уважать. И тогда оно ответит взаимностью.

Он возился с шампурами так сосредоточенно, будто от этого действительно зависело что-то важное. Впрочем, для него и зависело. Дан вообще любил, когда в простом деле есть порядок, вкус и чувство меры. Умение нормально пожарить мясо, подать его людям, собрать вокруг стола своих — это, по его понятиям, было из той же большой мужской области, что и умение защитить, решить, взять на себя. Не громкие подвиги. Обычная надёжность. А она часто и есть самое ценное.

Угли постепенно набирали ту самую правильную жизнь — не пламя, а плотный ровный жар, глубокий, красноватый, с серым налётом сверху. Дан насаживал куски на шампуры, время от времени кто-нибудь из девчонок оказывался рядом: то помочь, то подать что-то, то поправить тарелку, то просто поцеловать его в висок или плечо, будто без этого мясо не дозреет.

— Не мешайте мастеру, — сказал он с достоинством.

— Мы не мешаем, — ответила Оля. — Мы улучшаем среду.

— Я вообще ради среды здесь стою, — признался Дан.

— И ради мяса, — заметила Лена.

— Не без этого.

— Он так говорит, как будто совершает жертвенный обряд, — усмехнулась Машка.

— Почти, — согласился Дан. — Только бог у нас сегодня добрый и пахнет бараниной.

— Всё, — сказала Наташка. — Я официально хочу стенограмму его речей. Когда-нибудь это надо будет издать.

— В двух томах, — добавила Несса. — Первый: «Футбол и судьба». Второй: «Уголь, мясо и мировоззрение».

— Третий, — невозмутимо вставил Дан, — «Как вы все без меня вообще жили».

— Плохо, — мгновенно ответила Оля.

И сказала это так просто, без пафоса, что он даже на секунду сбился с движения. Только коротко глянул на неё и снова перевёл взгляд на мангал. Но внутри отметил. Такие вещи он слышать умел. И, что важнее, умел не делать вид, будто не услышал. Просто не всегда сразу отвечал словами.

Пока баранина шипела и доходила, они вспоминали Марсель. Как хозяин кафе лично принёс им ещё хлеба, хотя никто не просил. Как продавец рубах уверял, что Дан «в этом виде точно должен иметь корабль». Как журналисты зависли на слове «Валгаала». Как на рынке какая-то старушка пыталась сунуть Наташке лишний персик «для глаз». Как Машка минут десять спорила с продавцом браслетов, хотя в итоге купила их больше, чем собиралась.

— Это был не спор, — возразила Машка. — Это был экономический поединок.

— Который ты проиграла с блеском, — сказал Дан.

— Я не проиграла. Я добилась морального преимущества.

— И материального ущерба, — уточнила Лена.

— Ничего вы не понимаете. Там был вопрос принципа.

— У тебя почти всегда вопрос принципа, когда дело касается красивых безделушек, — заметила Наташка.

— Конечно. Кто-то же должен поддерживать мировую торговлю.

Они смеялись, перебивая друг друга, и Дан ловил себя на том, что вот это — может быть, и есть одна из самых точных форм счастья. Не торжественная, не книжная, не та, где герой стоит на скале и осознаёт величие момента. А вот такая. Простая. Живая. Когда люди рядом не играют в близость, а действительно рядом. Когда любое воспоминание тут же подхватывают, договаривают, раскрашивают с разных сторон. Когда никто не держит лицо, потому что оно и так своё.

— А мне всё-таки рынок больше всего понравился, — сказала Лена. — Он как восток, который притворяется Францией.

— Или Франция, которая честно признаёт, что море меняет всех, — отозвался Дан, переворачивая шампуры.

— А ты красиво сказал про город утром, — вспомнила Оля. — Что Париж умеет производить впечатление, а Марсель умеет жить.

— Ну так и есть.

— Ты вообще иногда очень правильно говоришь, — заметила Несса.

— Иногда? — возмутился он.

— В другие разы ты несёшь что-нибудь про драккары и конюшни, — невинно сказала она.

— Это тоже правильно. Просто не для всех.

— Нет, это как раз для очень узкого круга особо подготовленных слушательниц, — сказала Наташка.

— Которые уже не могут сойти с маршрута, — вздохнула Машка.

— Поздно, — серьёзно подтвердил Дан. — Вы подписались под полным комплектом.

Когда мясо дошло, запах стоял такой, что даже капитан сверху кашлянул как-то особенно заинтересованно. Не так, как кашляют по служебной необходимости, а так, как кашляют люди, которых внезапно настигла мысль: а не спуститься ли под благовидным предлогом. Стол накрыли быстро. Команде отложили по-человечески, и те, забрав свои порции, тактично удалились к «боевым постам». А на корме осталась их шестёрка и вечер, который получался почти опасно уютным.

Ели сначала молча. Потому что хороший шашлык не терпит лишней болтовни в первые минуты. Тут надо уважить событие. Прожевать. Почувствовать. Понять, что всё получилось как надо. Дан, конечно, следил за реакцией с нарочитым равнодушием человека, который якобы выше похвалы, но на самом деле слушал очень внимательно.

— Ну? — не выдержал он всё-таки.

— Самодовольный какой, — сказала Лена.

— Я хочу объективную оценку.

— Объективная оценка такая, — проговорила Наташка, не отрываясь от тарелки. — Если ты когда-нибудь уйдёшь из футбола, с голоду не пропадёшь.

— Это низкая планка, — заметил Дан.

— Хорошо. Тогда так: это преступно вкусно, и если бы мы были в древности, за такое тебя бы уже куда-нибудь выбрали.

— Вождём шампура, — подсказала Машка.

— Верховным жрецом углей, — добавила Несса.

— Я согласен, — сказал Дан.

— Кто бы сомневался, — улыбнулась Оля.

Потом, когда первый голод отступил, девчонки, как и следовало ожидать, начали Дана кормить уже почти насильно.

— Ешь ещё, — сказала Оля и положила ему кусок.

— И вот это, — добавила Лена.

— И лука побольше, — вставила Машка.