Дан, уже сидя на скамейке, смотрел на это с почти физическим удовольствием.

Вот за такое он и рвал жилы.

Не только ради себя.

Ради вот этой преемственности. Ради того, чтобы страна выдавала не одного чудака с мячом, а поток силы. Чтобы мир видел: это не случайность. Это система. Это новое время.

Молодежь не испортила праздник, а разогнала его заново.

Игра осталась столь же открытой, но стала еще дерзче. Больше вертикали, больше юной наглости, больше попыток решить момент не опытом, а свежестью.

У звезд первым забил Бергкамп — тонко, технично, после короткой комбинации и выхода в полупозицию.

Россия ответила Канчельскисом: рывок, смещение, удар — 4:4.

Потом Просинечки выдал свой фокус, почти танец с мячом, и сделал 5:4.

Касумов сравнял головой после подачи с фланга — как и положено большому центрфорварду, мощно и правильно.

Витечек снова вывел Европу вперед — 6:5, воспользовавшись суматохой после отскока.

И уже под занавес Никифоров, подключившись на стандарт, вколотил свой мяч — 6:6.

Стадион смотрел не просто матч.

Он смотрел сразу настоящее и будущее.

Европа и Россия.

Звезды и те, кто еще только станет звездами.

А где-то поверх этого всего — еще и фигура Дана, русского Джокера, который в восемнадцать лет уже выглядит не юным талантом, а отдельным центром гравитации.

После игры, когда адреналин чуть отступил, а журналисты налетели своей привычной стаей, он дал короткое интервью.

И, как обычно, все только запутал сильнее.

— Барселона? — спросили его.

Он улыбнулся:

— Нет, не Барселона. Но потом, наверное.

— Рим?

— Нет, не Рим. Но потом, наверное.

— Марсель? Монако? Париж? Мюнхен?

Он развел руками:

— Хорошие города. И везде, думаю, есть где яхту поставить. Мне жалко бросать такое чудо. И мои музы к ней уже привыкли.

Журналисты зависли.

Трибуны, услышав перевод, загудели.

Девчонки, стоявшие чуть в стороне, смеялись.

А Дан, довольный, как кот, который не только съел рыбу, но еще и дверь за собой красиво прикрыл, подумал, что день удался.

И на поле.

И вне его.

Со стадиона сбежали почти как контрабандисты счастья.

Не потому, что скрывались всерьез — просто если задержаться, начнется бесконечное: автографы, вопросы, взгляды, догадки, просьбы, любопытство. Дан к этому относился спокойно, но сегодня не хотел растворяться в чужом восторге до ночи. Слишком хороший день был, чтобы отдать его весь трибунам и прессе.

Попрощались быстро, тепло. Своим — короткие объятия, хлопки по плечам, реплики на ходу.

— Хорошо сыграли, — сказал Панчик.

— А то, — ответил Дан. — Мы ж воспитанные.

— Особенно ты, — усмехнулся Добровольский. — Интервьюер чертов.

— Это талант.

— Это диагноз.

— Игорек, не завидуй.

На том и разошлись.

А дальше — по традиции.

Рынок.

Ну а что. Если они где-то в южном городе и после футбола еще живы, значит, рынок обязателен. Это почти как вторая тренировка, только для глаз, рук, носа и кошелька.

Барселонский рынок встретил их жарой, гомоном, цветом и той честной средиземноморской яркостью, от которой у нормального человека быстро улучшается настроение. Фрукты лежали как натюрморты, но без музейной заносчивости — бери и ешь. Ткани висели так, будто спорили, кто ярче. Керамика, специи, платки, ремни, рубашки, шляпы, ножи, сумки, веера, овощи, сладости — глаза разбегались, а Маша с Наташей, кажется, внутренне уже танцевали.

— Только давайте без паники, — сказал Дан.

— Это ты кому? — спросила Оля.

— Себе. Потому что я вас знаю. Сейчас начнется: «ой, какая прелесть», «ой, а это еще лучше», «ой, Даня, ну посмотри».

— А ты не любишь, когда мы красивые? — невинно спросила Лена.

— Люблю. Я просто морально готовлюсь к финансовому подвигу.

— Поздно, — сказала Наташа. — Ты уже богатый.

Испания, конечно, сделала свое дело.

Рубашки нашлись такие, что на них хотелось смотреть отдельно от людей: светлые, цветастые, с легким южным безумием, как будто кто-то решил сшить одежду из солнца, фруктов и приморского безделья. Дан сперва пытался сохранять мужественную дистанцию, потом увидел бело-голубую рубашку для себя, потом еще одну — светлую с тонкой полосой, потом понял, что сопротивление бессмысленно.

— Все, — сказала Маша. — Наш капитан пал.

— Я не пал, — возразил он. — Я адаптируюсь к культурной среде.

— В рубашке с апельсинами? — уточнила Наташа.

— Это художественный образ, не лезь.

Девчонкам пошли юбки — легкие, яркие, летящие. Платья. Блузки. Светлые штаны. Косынки. Какие-то украшения, которые в другом городе могли бы показаться лишними, а здесь смотрелись естественно, как смех на пляже. Оля выбрала тонкую, почти скромную вещь — и потому, конечно, Дан сразу понял: брать. Лена примерила юбку, в которой ноги у нее вообще перестали иметь право на приватность для мужского воображения, и Дан только тихо выдохнул. Наташа нашла темно-синюю ткань и серьги под нее. Маша вцепилась в яркую рубашку, похожую на маленький бунт против скуки. Несса выбрала элегантное, светлое, почти простое, но на ней это всегда почему-то превращалось в «почти невозможно красиво».

— Я вас такими на берег не выпущу, — пробормотал Дан.

— Поздно, — сказала Оля. — Мы уже на берегу.

— Тогда не выпущу из виду.

— Вот это правильно, — одобрила Наташа.

Продукты тоже набрали, потому что как же без этого. Хлеб. Оливки. Фрукты. Что-то копченое. Что-то сырное. Какие-то местные сладости. Хорошие помидоры. Еще рыбу присмотрели, но решили, что пока и без нее проживут. Все это отправили на яхту с помощью экипажа и пары расторопных грузчиков, которые сначала просто тащили корзины, а потом вдруг поняли, кому именно помогают, и заулыбались так, будто участвуют в маленьком заговоре мировой важности.

А потом — пляж.

Потому что две традиции подряд нарушать нельзя.

Пляж Барселоны оказался другим, чем корсиканский.

Шире.

Люднее.

Шумнее.

Более городским.

Но от этого не хуже. Просто с иным характером. Здесь песок был не про уединение, а про жизнь в открытую. Про людей, солнце, смех, запах крема для загара, соленой воды и чего-то жареного с ближайшей точки. Про каталанскую и испанскую способность совмещать большое городское с очень телесным удовольствием жить у моря.

Они растянулись на песке, как люди, заслужившие это всем днем целиком.

Дан лег на спину, прикрыл глаза, почувствовал, как солнце ложится на кожу, как рядом устраиваются его девчонки, как город гудит где-то позади, а море дышит впереди.

— Хорошо, — сказал он вслух.

— Устал? — спросила Оля.

— Доволен.

— Это заметно.

— Я сегодня успел почти все, что люблю. Поел, погулял, сыграл, победил… ладно, не победил, но красиво не проиграл, снова поел, купил вам всякого, лежу у моря. Осталось только не дать вам утопить меня от счастья.

— Мы подумаем, — сказала Наташа.

— Я уже думаю, — добавила Маша.

Лена тихо рассмеялась.

Несса положила голову ему на плечо.

И он поймал себя на мысли, что Барселона за один день успела стать для него не просто новым городом маршрута, а важной вехой. Как стадион, на котором ты не только сыграл хороший матч, но еще и понял что-то про себя. Про масштаб. Про дорогу. Про то, что Европа уже не где-то там за морем. Она вот. Под ногами. В руках. В разговорах. В заголовках газет. На табло. И дальше будет только интереснее.

Вечером им предстояло снова выйти в море.

К Марселю.

Еще один переход.

Уже почти предпоследний.

И от этого почему-то становилось одновременно тепло и чуть щемяще. Потому что хорошая дорога всегда идет слишком быстро.

Из Барселоны отчаливали вечером.

Правильно. По-морскому. Когда дневная жара уже спадает, свет становится мягче, город начинает светиться не только солнцем, но и окнами, вывесками, движением, а море принимает яхту как старую знакомую.