Ему нравилось именно это — когда люди видят не картонного идола, а живого человека. Да, звезду. Да, лучшего. Но живого. Который понимает рынок, любит еду, умеет шутить, платит сам и играет в мяч везде, где есть место и люди.

К вечеру жара наконец ослабла, и они решили, что день без греческого моря был бы оскорблением для географии. Так что дальше — пляж.

Там уже не было истории, политики, торговли и журналистов. Там была просто вода, горячий песок, смех, разбег, брызги, солнце на плечах, волосы, прилипшие к щекам, и полное, безоговорочное лето. Они купались, дурачились, догоняли друг друга в воде, падали, плавали, валялись на песке.

Дан лежал потом на спине, щурился в небо и думал, что вот это и есть одна из главных роскошей жизни — не деньги, не слава, не контракты, а возможность оказаться в нужное время в правильном месте с теми, кого любишь.

Но даже у счастья есть расписание. Возвращаться все равно было надо.

Когда они поднялись обратно на яхту, уже пахло вечером и дорогой. Закупки были уложены, вещи — тоже, моторист что-то проверял у кормы, капитан стоял у рубки с видом человека, который и без слов знает: через несколько минут снова в путь.

— Ну что, Афины, — тихо сказал Дан, глядя на берег. — Спасибо. Было вкусно, шумно и очень по делу.

— Ты с городами разговариваешь? — спросила Оля.

— Только с хорошими.

Они отдали швартовы, яхта мягко отошла от пристани, повернула, и Афины начали отдаляться — не сразу, неохотно, оставляя после себя свет, камень, рынок, смех и тот особый привкус дня, который потом еще долго помнится.

Впереди была Италия.

От Афин отошли легко, почти празднично.

Берег еще долго не отпускал их, тянулся рядом — белый, теплый, будто вырезанный из света и пыли. Вечер ложился на холмы мягко, по-южному щедро. Дома на склонах казались не построенными, а выросшими из камня. Где-то белели маленькие церкви, где-то темнели рощицы, где-то мелькали дороги, по которым уже ехала совсем чужая, береговая жизнь. В воде отражались последние блики дня. Редкие паруса пересекали даль, и весь город, весь этот греческий мир еще некоторое время шел рядом с ними, как собеседник, который не хочет заканчивать разговор.

Потом Афины начали таять.

Сначала ушли детали. Потом дома стали просто светлыми пятнами. Потом берег превратился в линию. Потом — в намек. А потом осталась только память о нем.

И море.

И вот тогда внутри у Дана сразу стало тихо.

Не снаружи — снаружи как раз жила своя правильная морская музыка. Ровно работал мотор. Иногда скрипел корпус. Вода шуршала и плескалась вдоль борта. Где-то еще некоторое время слышались чайки, но потом и они исчезли, отстав, вернувшись к суше, как будто проводили и решили, что дальше это уже не их территория.

А внутри — тихо.

Большой переход всегда действовал на него одинаково. Когда впереди не час, не два и не короткая прогулка вдоль красивого берега, а серьезная дорога, часов на тридцать, в человеке вдруг само собой осыпается лишнее. Пропадает мелкая суета. Уходят мысли, которые не стоят настоящего внимания. Остается только самое необходимое и, как ни странно, самое надежное: свои люди, вода, небо, движение вперед.

Эгейское море лежало перед ними широко, ярко, беззастенчиво красиво.

Оно было из тех пространств, на которые невозможно смотреть равнодушно. Солнце шло над ним так уверенно, будто действительно считало все это своим стадионом. Волна была не тяжелой и не злой — упругой, живой, играющей. Яхта резала воду уверенно, без дерганья, без лишней показухи, как опытный человек, который знает дорогу и не пытается никому ничего доказывать.

— Хорошо, — сказал Дан просто.

Капитан Игорь Сергеевич, стоявший рядом, даже не повернул головы — только кивнул.

— Это да. Такой переход и работой называть неудобно.

На палубе постепенно установилась та особая дорожная жизнь, которая рождается только в долгом пути. Никто никого не торопил. Все устраивались по своим любимым местам, как птицы, которые давно знают, где на палубе самый удобный угол и как лучше подружиться с ветром.

Лена села с книгой, но читала не подряд — то и дело поднимала глаза на воду, будто море настойчиво вмешивалось в сюжет. Оля расположилась так, чтобы поймать ровно столько солнца, сколько приятно, и ровно столько ветра, сколько освежает. Наташа, как всегда, не могла долго оставаться в одном месте — пересаживалась, ложилась, вставала, шла к борту, возвращалась, комментировала что-то, снова исчезала. Маша сначала честно попробовала вести себя спокойно, но вскоре не выдержала и начала тормошить всех подряд, как будто сама энергия движения просилась из нее наружу. Несса просто сидела и смотрела вдаль с той тихой улыбкой, которая говорила: у нее сейчас внутри свой разговор с морем.

— Тридцать часов, — сказала Маша с интонацией человека, предъявляющего серьезную претензию к мирозданию. — Если ты сейчас не придумаешь развлечение, я начну петь все, что знаю.

— Это угроза? — уточнил Дан.

— Это предупреждение.

— Пугающее.

— Я серьезно.

— Ладно, — сказал он. — До вечера живем красиво. Потом что-нибудь изобретем, чтобы не пострадали ни искусство, ни наши уши.

Жили и правда красиво.

Резали фрукты. Пили чай и кофе. Кто-то долго спорил, что лучше — греческий берег вечером или стамбульское утро. Вспоминали Афины, возвращались к Стамбулу, сравнивали запахи городов, людей, рынков, улиц, портов. Спорили, какой город был самым вкусным, какой — самым шумным, а какой — самым хитрым. Наташа доказывала, что Стамбул невозможно победить по части впечатления. Лена утверждала, что Афины берут не сразу, но потом сильнее остаются. Маша настаивала, что судить надо только по еде, и тут начиналась новая волна обсуждений.

Дан в такие часы особенно сильно любил своих.

Даже не каждую по отдельности — хотя по отдельности тоже, конечно. А вот именно так: всех вместе. Кругом. Одной живой компанией. Как стаю. Как что-то свое, сильное, теплое и подвижное. Как людей, рядом с которыми не нужно объяснять себя по кускам. Можно просто быть.

Море тянулось без конца, и именно это в нем радовало.

Иногда человеку жизненно полезно увидеть пространство, которому совершенно все равно на его суету. На его сегодняшние страхи, срочные разговоры, неотвеченные вопросы, чужие мнения. На фоне большого моря сразу лучше думается. Сразу становится яснее, что не надо мельтешить, не надо дергаться, не надо каждую минуту переизобретать себя. Надо просто держать курс.

Ближе к полудню Дан отставил чашку, поднялся, прищурился на воду и объявил с видом человека, который принял историческое решение:

— Всё. Просто ехать мне надоело. Ловим рыбу.

— Наконец-то, — тут же оживилась Наташа. — А то я уже решила, что ты начал культурно стареть.

— Я? — Дан приложил ладонь к груди. — Я вечная стихия.

— Пока не доказано.

Снасти, конечно, на яхте были.

И не просто были, а в хорошем количестве, потому что за все время их путешествий яхта постепенно обзавелась таким набором полезных вещей, что иной береговой дом мог бы позавидовать. Достали быстро. Разложили. Проверили лески, крючки, приманки. Капитан, увидев, что на палубе назревает массовый азарт, только усмехнулся и предпочел не вмешиваться. Пусть, мол, дети играют. Даже если один из этих детей — лучший футболист мира.

— Объявляю соревнование, — сказал Дан, мгновенно принимая на себя роль организатора. — Кто поймает меньше всех, тот помогает чистить.

— Очень удобные правила, — заметила Оля. — То есть проигрывают в любом случае все.

— Победители получают моральное превосходство.

— И тоже чистят? — уточнила Лена.

— Но уже с гордостью.

Рыбалка пошла неожиданно бойко.

Мелочь клевала почти сразу, и это мгновенно разбудило в компании чисто детский восторг. Несса первой вытянула что-то серебристое, блеснувшее в воздухе, и вскрикнула так, будто вытащила минимум морское чудовище.