— Ай! — тут же сказала Маша, ступив босиком. — Оно кусается.

— Это не оно, — сказал Дан. — Это природа напоминает, что ты не принцесса.

— Я хуже. Я рыжая.

— Это правда.

Разложились быстро. Полотенца, сумки, смех, легкая возня, кто куда лег, кто что взял, кто опять забыл расческу, а кто якобы вообще не собирался загорать, но уже устроился лучше всех.

Я, конечно, в воду полез одним из первых. После тренировки тело само просило моря. Вошел, нырнул, отплыл чуть подальше, лег на спину и на секунду просто выключил всё лишнее. Небо сверху. Вода держит. Берег шумит где-то рядом. Жизнь, если честно, в такие моменты выглядит очень убедительно.

Потом, разумеется, подтянулись и мои.

Оля вошла спокойно, без визга, аккуратно, но быстро. Лена сперва поморщилась от первых шагов по гальке, потом махнула рукой и тоже нырнула. Наташка шла так, будто море должно было еще доказать, что достойно ее внимания, но через минуту уже плескалась не хуже Маши. Несса сначала засмеялась от прохладного слоя у самого берега, потом тоже поплыла, красиво, длинно, легко. А Маша… Маша, как обычно, решила, что море — это ее личный заговор против окружающих, и сразу попыталась окатить всех в радиусе досягаемости.

— Ах так? — сказал я.

— А что ты мне сделаешь, футболист?

Через пять секунд она уже визжала у меня на плече, потому что я подхватил ее и унес глубже.

— Опусти! Опусти меня немедленно!

— Требование рассмотрено и отклонено.

— Я буду жаловаться!

— В спортивный арбитраж?

— Девочкам!

— Это страшно…

— И правильно!

Смеялись все. И люди вокруг, между прочим, тоже. На нас смотрели, да. Много. Но по-прежнему без дурного. Скорее с тем самым южным пониманием: не лезь, если видишь, что у людей всё хорошо и они сами в своем счастье разобрались.

На берегу потом лежали долго. Загорали, переговаривались, иногда почти вполголоса. После еды, прогулки, тренировки и моря наступает особое состояние. Не сонное даже, а мягкое. Когда никуда не надо рваться прямо сейчас. Мир большой, жизнь идет, но конкретно в эту минуту можно просто смотреть на волны и дышать.

Лежал на спине, руки под голову, а Оля рядом чертила пальцем по моему предплечью какие-то непонятные узоры.

— Что пишешь? — спросил он.

— Секрет.

— Это несправедливо. Я же носитель информации.

— Вот именно. С тебя утечка возможна.

— Клевета.

С другой стороны Наташка фыркнула:

— Он надежный. Если выгодно — вообще кремень.

— Спасибо за характеристику.

— Обращайся.

Лена приподнялась на локте, посмотрела на меня с привычной своей светлой насмешкой:

— Ты сегодня счастливый.

— А я когда не?

— Бывает, когда ты уже что-то задумал.

— Это тоже счастье. Просто другого типа.

— А сейчас?

Дан посмотрел на море, на них, на этот пляж, на Батуми, который уже успел стать теплым и своим хотя бы на один день, и сказал честно:

— А сейчас просто хорошо.

Иногда этого достаточно. Даже мне.

Потом, когда солнце стало клониться ниже, а мы уже накупались и належались так, что кожа грозила запомнить этот день надолго, собрались обратно к пристани. Но, конечно, прямо и просто у нас не бывает почти никогда. Потому что по пути обнаружился рынок.

Ну всё. Пиши пропало.

Рынок в южном городе — это отдельный вид искусства и отдельный вид спорта. Там нельзя просто пройти. Там нужно останавливаться, смотреть, нюхать, спорить глазами, смеяться, слушать, как тебе рассказывают, что именно вот этот арбуз не просто лучший, а вообще почти родственник солнца.

Арбузы лежали и правда как на смотре. Сверка арбузов, честное слово. Большие, полосатые, темные, светлые, пузатые, вытянутые. И тут же где-то внутри меня поднялся древний, почти государственный спор.

— Ну? — спросила Наташка, заметив мой взгляд. — Где лучшие? Баку? Астрахань? Волгоград? Сухуми? Батуми?

— Ты хочешь войны между регионами? — спросил он.

— Я хочу правду.

— Правда в том, что хорошие арбузы бывают в правильных руках.

— Выкрутился, — засмеялась Маша.

— Я дипломат.

— Ты жулик.

— Это близкие профессии.

Но рынок был не только про арбузы. И он сразу увидел мясо. И всё. Дальше мной уже управляла великая идея вечернего шашлыка в открытом море. Баранина нашлась такая, что чуть не прослезился от уважения. Настоящая, курдючная, как надо. Не для унылого городского компромисса, а для правильного дела.

— Берем, — сказал я.

— Много? — деловито спросила Оля.

— Много — это философская категория. Нам — нормально.

К мясу тут же пошли помидоры, огурцы, зелень — кинза, базилик, еще что-то пахучее и правильное, сыр аджарский, лук, специи. Не забыл и про уголь. Потому что импровизация хороша, когда базовые вещи предусмотрены. Этому, кстати, футбол тоже учит. Ты можешь быть гением, но если забыл уголь, шашлык сам себя не пожарит.

Девчонки сперва пытались спорить, сколько брать, потом махнули рукой. Видимо, по выражению моего лица поняли, что сейчас я не просто парень с рынка, а человек с кулинарной миссией.

— Он так смотрит на баранину, — сказала Лена, — будто собирается не жарить, а воспитывать.

— Я собираюсь ее прославить, — поправил ее.

— Бедное животное, — тихо заметила Несса, но улыбалась.

Покупок набралось столько, что такси уже выглядело не героизмом, а безумием. И тут Батуми снова показал, что умеет жить по уму. За какие-то смешные три рубля нам организовали маленький автобусик. Не роскошный, конечно, но зато наш. Мы влезли туда вместе с пакетами, мясом, арбузами, сыром, зеленью, смехом и ощущением, что день и так удался, а вечер еще даже не начался.

И сел у окна, рядом навалились девчонки, покупки сложили как сумели, и автобус покатил к пристани. За стеклом плыл город — уже знакомый, уже немного свой. Утром он был загадкой. К вечеру стал воспоминанием, которое еще не закончилось.

— Хороший день, — тихо сказала Оля.

— Очень, — ответил тут же.

И это было чистой правдой.

Потому что иногда жизнь не требует подвигов, финалов и громких решений каждую минуту. Иногда ей достаточно города, в который ты вошел вовремя. Хорошей тренировки. Моря. Пяти любимых девчонок рядом. Рынка, где тебе продали правильную баранину. И дороги к яхте, откуда уже совсем скоро начнется новый кусок пути.

А путь у нас был серьезный. Следующий берег уже не наш. Следующий большой шаг — за границу прежней жизни.

Но это будет завтра.

А пока — Батуми, вечер, яхта и шашлык, который уже почти чувствовал на вкус.

От Батуми мы отошли уже к вечеру, когда берег начал не то чтобы темнеть, а как-то мягко уходить в себя. Южные города вообще так умеют. Днем они шумные, пестрые, будто каждый второй торопится жить сразу за троих, а к вечеру сбрасывают с себя лишнее и становятся настоящими. Вот и Батуми остался у нас за кормой не как порт с причалом, рынком и таксистами, а как теплый, чуть влажный воздух, запах жареного мяса, камень на набережной, загорелые лица и поле, на котором мы с местными погоняли мяч так, будто знакомы сто лет.

Дан стоял у борта и смотрел, как берег тянется вдоль моря темной лентой. Где-то там, за домами, уже жили своей жизнью улицы, рынки, дворы, чужие разговоры на балконах, музыка из открытых окон. А у нас началась другая часть дороги. Та, ради которой все это путешествие и затевалось. Не просто пройтись по маршруту, не просто покрасоваться на яхте, не просто прокатить девчонок по морям, хотя и это, чего уж, тоже дело достойное. Нет. Мы уходили из своей страны. Временно, конечно. Но все равно — это был рубеж.

Такие вещи чувствуешь почти кожей. Иногда еще до того, как они происходят.

— Опять задумался, — тихо сказала Оля, подходя сбоку.

Обернулся, притянул ее к себе за талию. Она, как всегда, подошла без суеты, спокойно, будто знала, что именно сейчас мне нужна будет эта простая человеческая близость. И ведь знала. Они вообще меня читали слишком хорошо. Иногда даже обидно. Я еще только собираюсь что-то скрыть, а мои красавицы уже переглянулись и все поняли. Заговор против одного талантливого, но беззащитного гения.