— Лучший футболист мира и его цветник!

Маша согнулась от смеха.

— Все, Дан. Теперь это официально.

— Лучше цветник, чем огород, — невозмутимо ответил он.

А потом начался выбор курток. Девушки поначалу пытались возмущаться, что в июле такое покупать безумие, но рынок уже вошел в азарт. Им выносили модели одну за другой, набрасывали на плечи, крутили перед зеркалами, спорили, что кому идет, хлопали руками, восхищались волосами, фигурой, посадкой.

Оля неожиданно отлично смотрелась в светло-коричневой мягкой кожанке. Лене подобрали темную, короткую, почти дерзкую. Наташе — приталенную черную. Маше — ярковатую, огненную, с чуть хулиганским силуэтом. Нессе — кремовую, почти европейскую, но с турецким изяществом в деталях.

— Ты это заранее задумал? — прищурилась Наташа.

— Я просто человек дальнего планирования, — ответил Дан.

Про себя он только усмехнулся. Впереди были Афины, и память о другой жизни настойчиво подсовывала картинки летних меховых магазинов и туристического безумия, но это он пока оставил при себе. Пускай сюрпризы раскрываются вовремя.

Торг был отдельным спектаклем. Главный продавец, круглолицый и темпераментный, уверял, что для такого гостя дает невероятную скидку — чуть ли не восемьдесят процентов, и только потому, что футбол, дружба и судьба.

— Восемьдесят — это подозрительно, — сказал Дан. — Значит, вы изначально хотели меня ограбить.

Толпа грохнула смехом.

— Нет-нет! Лучший товар! Лучший товар!

— Тогда честно. Двадцать процентов.

Продавец схватился за сердце так выразительно, что ему можно было давать театральную премию.

— Ты убиваешь моих детей!

— У вас их сколько? — поинтересовался Дан.

— Столько, сколько нужно для такой скидки!

Турки хохотали уже в голос. В итоге торговались долго, красиво, с размахом, вмешивались соседи, случайные советчики, какой-то старик с четками, мальчишки, которые вообще пришли посмотреть на чемпиона. Сошлись на тридцати процентах и рукопожатии, которое встретили как подписание международного договора.

Куртки аккуратно упаковали, записали адрес яхты и поклялись доставить все прямо к причалу.

— Доставят? — тихо спросила Лена.

— Конечно, — сказал Дан. — Тут уже дело чести. Еще табличку повесят: здесь одевался лучший футболист мира и его цветник.

— Перестань, — смеясь, толкнула его Оля.

Но на этом рынок их не отпустил. Кто-то принес мяч. Кто-то оттащил в сторону пару тележек. Еще кто-то руками обозначил ворота между ящиками и тюками ткани. Через несколько минут прямо посреди рынка возникло поле — кривое, шумное, абсолютно нелепое и оттого прекрасное.

Дан скинул пиджак, закатал рукава.

— Ну что, господа коммерсанты, — сказал он. — Показывайте, как вы тут торгуетесь ногами.

Матч получился именно таким, каким и должен был быть в Стамбуле: шумным, веселым, горячим. На маленьком пространстве мяч прыгал от ящика к ящику, продавцы играли в сандалиях, мальчишки — босиком, кто-то пытался финтить, кто-то просто летел напролом, все спорили, смеялись, кричали. Дан сначала играл вполсилы, больше подыгрывал, отдавал пасы, подставлял корпус, подшучивал. Потом один усатый торговец попытался обыграть его «между», неудачно, но нагло. Дан одобрительно кивнул, тут же сделал ответную паузу, убрал мяч пяткой и мягко забросил на голову рыжему мальчишке, который с двух шагов переправил в импровизированные ворота.

Аплодировали все.

Потом Дан и сам забил — не силой, а красотой. Принял на грудь, развернулся в тесноте, качнул одного, пропустил между ног другому, и с носка пробил в угол между корзиной с апельсинами и перевернутым ящиком. Апельсины, к счастью, не пострадали, но зрители кричали так, будто финал Кубка Европы неожиданно перенесли на базар.

Девушки смотрели на него и только качали головами.

— Невозможный, — снова сказала Несса.

— И невероятный, — добавила Оля.

— И любимый, — негромко закончила Наташа.

Сам Дан в этот момент просто был счастлив. Ему вообще шли такие эпизоды — где нет официоза, нет трибун, нет газет, а есть мяч, люди, смех и мгновенное братство через игру.

С рынка они вырвались слегка оглушенными, увешанными пакетами с фруктами, впечатлениями и чужими улыбками. Казалось бы, пора было возвращаться на яхту, лечь в тень, переваривать день и жить дальше. Но море было рядом, жара никуда не делась, а сам факт, что они в Стамбуле и еще не искупались, Дану казался почти организационной ошибкой.

— Нет, — сказал он. — Так не пойдет. Город городом, а пляж по расписанию.

До подходящего берега добрались ближе к вечеру, когда солнце стало мягче. Пляж оказался не открыткой, а живым местом: песок вперемешку с мелкой галькой, местные семьи, мальчишки с мячом, девушки в ярких купальниках, продавцы кукурузы, запах соли и нагретой воды. Но в этом и было удовольствие — никакой музейности, только лето и море.

Они почти бегом добрались до воды. Первой вбежала Маша, подняв фонтан брызг и визгнув так, будто море обязано было обратить внимание именно на нее. За ней Оля, потом Лена, потом Наташа и Несса. Дан чуть задержался, глядя, как солнце ложится на воду, как светятся мокрые плечи, как девушки смеются, зовут его, машут руками.

Потом и он вошел в море.

Вода после длинного дня показалась благословением. Теплая, живая, с легкой вечерней прохладой в глубине. Они плавали, ныряли, брызгались, перетягивали Дана каждый к себе, пытались утопить, получали ответный шквал воды, хохотали так, что на них оборачивались с улыбками.

Потом сидели на песке, обсыхая. Дан лежал на локтях, девушки устроились вокруг, кто рядом, кто полулежа, кто упираясь плечом в его бок. Город вдалеке светлел куполами и огнями, море тихо шуршало, а день наконец начал складываться в приятную усталость.

— Хороший город, — сказала Лена.

— Очень, — согласился Дан.

— Ты в каждом городе будешь устраивать и лекцию, и матч, и гастрономический переворот? — спросила Маша.

— Если здоровье позволит, — ответил он.

— А если не позволит?

— Тогда ограничусь матчем.

На яхту они вернулись уже в сумерках. Там их ждали доставленные куртки — конечно же, в полном порядке, аккуратно упакованные. Дан, увидев это, только довольно кивнул.

— Я же говорил. Честь.

Ночь ложилась на Стамбул медленно и красиво. Огоньки отражались в воде, где-то вдали тянулись огни мостов, ветер стал мягче. Когда яхта наконец снялась и пошла на выход, девушки еще долго стояли на палубе, глядя, как город остается за спиной.

А впереди уже была новая вода, новая дорога и Греция.

Босфор встретил их не просто как пролив, а как последняя живая рамка между уже пройденным и тем, что только начиналось. Яхта шла уверенно, мощно, с ровной вибрацией корпуса, и Стамбул постепенно расходился по сторонам, будто не отпускал сразу, а давал возможность оглянуться еще раз.

Девушки уже были на верхней палубе, кто у борта, кто в кресле, кто с чашкой чая. Дан прислонился к поручню и смотрел вперед с тем спокойным, собранным выражением, которое появлялось у него и перед матчами, и перед дальними дорогами. Он любил момент выхода. В нем всегда было что-то правильное: берег еще рядом, но ты уже не принадлежишь ему полностью.

По обе стороны поднимался город. Где-то плотнее, где-то свободнее. Белые дома каскадом сползали к воде, минареты чертили небо, мимо проходили суда, катера, баржи, паромы. Европа и Азия стояли друг напротив друга так близко, что почти можно было поздороваться через воду.

— Вот ведь странно, — сказала Несса. — Смотришь — и понимаешь, что это правда граница континентов. Но выглядит она не как линия, а как разговор.

Дан повернул к ней голову и улыбнулся.

— Хорошо сказала.

— Это я у лучших экскурсоводов учусь.

Оля, щурясь на солнце, посмотрела сначала на один берег, потом на другой.

— И мы правда вот так идем из Азии в Европу?