— Спасибо, — сказал он просто. — Это я понимаю.

— Понимаешь, потому и даю.

Расплатились, еще пару минут постояли, поговорили о дороге, о море, о погоде, о том, как сейчас рыба идет, и рванули обратно. Шли уже медленнее, потому что несли богатство, которое даже пахло победой. Наташка держала икру так строго, будто это дипломатическая почта, Оля — балык, Маша все норовила открыть сверток с копчением прямо на ходу, за что получила от Лены официальный шлепок по запястью.

— Доживи до яхты, разбойница.

— Я стараюсь, — трагически сказала Маша. — Но организм слаб.

— Организм у тебя очень бодрый, — заметил Дан. — Особенно когда надо первой добраться до вкусного.

— Это инстинкт выживания.

— У рыжей? Это уже пожарная тревога.

На яхту они вернулись довольные, нагруженные и совершенно счастливые. День только начинался, а у него уже был вкус.

Пляж снова принял их как своих. Солнце подросло, песок нагрелся, море переливалось так спокойно, будто ничего на свете не может быть важнее его синей ленивой силы.

Мангал притащили с яхты, угли тоже. Дан с капитаном быстро все устроили, моторист поглядывал с уважением — не на рыбу даже, а на тот деловой азарт, с которым вся компания мгновенно превращала берег в место большого правильного счастья.

Осетрину нарезали, нанизали, посолили, чуть-чуть перца, ничего лишнего. Рядом — балык, икра, хлеб, помидоры, зелень, то самое горячее копчение, которое уже одним запахом могло склонить человека к философии.

— Если нас сейчас кто-нибудь увидит, — сказала Оля, — нас сочтут иностранными шпионами. Потому что так хорошо нормальные люди не живут.

— Ошибка, — ответил Дан, поворачивая шампуры. — Это как раз нормальные так и живут, ну тут точно. А ненормальные бегают мрачные и едят плохо.

Шашлык вышел таким, что разговаривать стало почти неприлично. Только глаза расширялись, вздохи шли один за другим, и Маша после первого куска вообще закрыла лицо ладонями.

— Я больше не певица, — заявила она. — Я теперь верую.

— Во что? — спросила Лена.

— В осетра.

— Неплохая религия, — одобрил Дан.

Балык был нежный, икра — свежая, плотная, солоноватая ровно как надо, копчение — это вообще отдельное преступление против душевного равновесия. Девчонки смеялись, спорили, что вкуснее, и каждый раз выходило по-разному.

— Шашлык, — уверенно говорила Оля.

— Балык, — качала головой Несса.

— Икра, — вздыхала Лена.

— Горячее копчение, и вы все просто заблуждаетесь, — отрезала Маша.

А Дан только улыбался.

— Вечером я вас накормлю тем, что еще вкуснее.

Все посмотрели на него одинаково недоверчиво. Даже море, казалось, прислушалось.

— Не ври людям, — сказала Лена.

— Я? Никогда.

— Тогда что может быть лучше вот этого? — спросила Оля.

Дан торжественно поднял палец.

— Свежая осетрина. Просто жареная. Или чуть отваренная. Все. Никакой лишней суеты. Высшая лига.

Наташка, местная душой и желудком, рассмеялась сразу.

— Да. Вот тут он не хвастается. Это правда.

— Видите? У меня есть официальный эксперт.

— У тебя есть сообщница, — уточнила Оля.

— Тем более.

Немного рыбы они и правда оставили на вечер. Совсем немного — ровно потому, что воля у людей, конечно, сильная, но не настолько, чтобы рядом лежала такая осетрина и оставалась нетронутой.

Потом был пляж. Опять. И море. И это было прекрасно именно потому, что повторялось не одинаково, а как хорошая песня — знакомо, но каждый раз чуть по-новому.

Они полезли в воду, играли, плескались, ныряли, гонялись друг за другом, с мячом и без мяча. Дан, разумеется, первым придумал очередную глупость высокого класса: жонглировать мокрым мячом по колено в воде.

— Нормальный человек так не делает, — сказала Оля, стоя по пояс в море.

— Поэтому я и лучший, — ответил он и тут же получил брызгами в лицо от Наташки.

Через минуту началась мини-заруба. Мяч скользил, уходил, подскакивал, девчонки визжали, смеялись, пытались его отобрать вдвоем, втроем, по правилам и без, а Дан умудрялся еще и шутить.

— Это подкат! — возмущалась Лена.

— На море нет подкатов, есть гидродинамика!

— А это что было⁈

— Творчество.

Потом он заметил в стороне плот. Обычный, рабочий, стоящий на якорях, но для веселой компании это был уже не просто плот. Это был вызов. Приключение. Приглашение к безумию в разрешенной дозе.

— Вон туда, — показал Дан.

— Зачем? — спросила Несса, уже понимая, что вопрос бесполезный.

— Прыгать.

— Разумеется, — вздохнула Оля.

Доплыли быстро. Открытое море вокруг сразу ощущалось иначе. Не берег, не уютный плеск у песка, а глубина, простор, настоящая вода под тобой, темная, тяжелая, манящая. Плот покачивался, скрипел, солнце било по мокрым доскам.

Дан забрался первым, выпрямился на краю, раскинул руки и крикнул:

— Ну что, кто смелый?

— Кто ненормальный, — поправила Наташка и тут же полезла следом.

А дальше началось то самое счастье, которое потом годами вспоминают с совершенно дурацкой улыбкой. Прыжки в воду, визг, хохот, кто красивее, кто смешнее, кто дальше, кто брызгами окатит всех специально. Дан пару раз уходил в воду почти без всплеска, легко, как нож. Маша сигала так, будто объявила личную войну гравитации. Оля сначала изображала осторожность, потом вошла во вкус. Лена, конечно, умудрилась и прыгать красиво, и еще комментировать остальных. Несса смеялась уже не переставая.

А Дан смотрел на них, на море, на это солнце, на остров вдали — и где-то внутри просто тихо отмечал: вот это и есть жизнь. Не вся, конечно. Жизнь больше. В ней будет и тяжесть, и матчи, и переезды, и давление, и взрослые решения. Но если в ней есть вот такие дни — значит, все не зря.

Они потом лежали на плоту, переводили дух, свесив ноги в воду, и море шевелило их лениво, как добрая огромная зверюга.

— Я отсюда не уйду, — заявила Маша.

— Будешь жить на плоту? — спросил Дан.

— Да. Приносите мне рыбу и новости.

— Через два дня ты захочешь зеркало, — сказала Лена.

— Через час, — уточнила Наташка.

— Неправда, — возмутилась Маша и тут же добавила: — Через полчаса.

Смеялись долго.

Это и правда было из тех дней, что потом не забываются. Они не выпадают из сердца. Они в нем и остаются — солью на коже, светом в глазах, чужой теплой ладонью в своей.

К вечеру все как-то разом поняли: пора.

Та самая нехорошая, но честная минута, когда счастье еще здесь, но уже начинает отступать на шаг, чтобы стать воспоминанием. Остров оставался за спиной не потому, что надоело. Наоборот. Просто дорога звала дальше. У нее был свой характер, и спорить с ним бессмысленно.

Яхта отошла мягко. Вода за кормой вспенилась, берег стал отступать. Небо уже густело, вечер медленно переходил в ночь, и остров темнел, теряя дневную четкость, но не свое обаяние.

Они стояли на палубе, обнявшись — кто рядом с кем, как получилось, как привычно, как правильно именно для них. Дан держал Наташку за плечи, Оля прислонилась к нему сбоку, Лена стояла совсем рядом, Маша устроилась у борта и все равно умудрялась касаться его локтем, Несса тихо смотрела на чернеющую линию берега.

Никто не спешил говорить.

Море шло навстречу. Ветер был уже другой, ночной. В нем чувствовалась даль.

— Хорошо было, — сказала наконец Оля.

— Очень, — отозвался Дан.

— Еще будет, — тихо добавила Наташка.

Он повернул к ней голову и улыбнулся.

— Конечно будет. Мы ж только начали.

И остров ушел назад окончательно, а впереди уже лежал Каспий. Большой. Темный. Свой.

Утро в море отличается от любого другого утра. На берегу ты еще можешь притворяться, что мир где-то там, за окном, и ты к нему выйдешь позже. В море не получится. Здесь мир сразу вокруг. Со всех сторон. И если проснулся — значит, уже внутри его, без скидок.