— Как тебя, — заметила Лена.

— Именно. Только я, в отличие от Неаполя, от этого еще и удовольствие получаю.

— Самодовольный, — фыркнула Маша.

— Заслуженно. Так вот, потом было королевство Неаполитанское, потом всякие династии, потом Бурбоны. Южная Италия долго жила своей отдельной большой жизнью, и не сказать, что плохо. Шумно — да. Ярко — да. Иногда бедно, иногда богато, но всегда с характером. А потом пришло объединение Италии, и тут юг, мягко говоря, не всегда был в восторге от того, что им сверху объясняют, как правильно жить. Отсюда и местная гордость. И вообще, если на севере Италии любят делать вид, что у них все по линейке, то юг живет сердцем, руками, голосом и жестом. Поэтому тут и еда такая, и люди такие, и футбол тут не просто игра.

— А религия, — добавила Оля.

— И религия. И суеверия. И вулкан рядом, чтобы жизнь медом не казалась. Везувий у них тут как сосед с тяжелым характером: вроде молчит, но все помнят, что он может устроить концерт без афиши.

— Ты сейчас опять к футболу сведешь? — спросила Несса, уже улыбаясь.

— А как же. Потому что Неаполь сейчас — это не только древности, белье между домами и лучшая в мире привычка спорить руками. Это еще и Марадона. Здесь он не просто футболист. Он здесь почти святой, только с мячом. И понять город без этого уже нельзя. Для бедных кварталов, для мальчишек со дворов, для людей, которые привыкли, что на них смотрят сверху, такой игрок — это доказательство, что можно взять и перевернуть весь порядок.

Он сказал это уже без шутки, легко, но серьезно. И девчонки сразу притихли. Они давно заметили за ним вот эту штуку: он мог смеяться, поддевать, готовить, рассказывать ерунду, а потом вдруг одной фразой открыть глубину — и ты уже сидишь и смотришь на него как на человека, в котором гораздо больше, чем кажется в первые минуты.

— Ладно, — хлопнул он ладонями по столу, разрезая густеющий воздух. — А теперь пошли смотреть. И, кстати, я обещал зайти в футбольную школу. Так что сегодня будет культурная программа с уклоном в высокое искусство.

— То есть в футбол, — уточнила Маша.

— Это и есть высокое искусство, рыжая.

Неаполь встретил их сразу, без раскачки. Узкие улицы, дома, будто поставленные друг на друга на спор, балконы с бельем, запах кофе, жареного теста, рыбы, выхлопа, моря, человеческой жизни во всех ее вариантах. Тут все было близко, громко, живо. Люди говорили так, будто даже простая просьба подать соль — это сцена из оперы. Мотоциклы проскакивали там, где, по мнению любого здравомыслящего человека, места вообще не было. Старушки сидели в тени и наблюдали за миром с видом судей последней инстанции. Мальчишки гоняли мяч где придется. И весь город выглядел так, будто в нем никто никогда не пытался быть удобным.

Дану это нравилось.

— Хороший город, — сказал он, пока они шли по улице, стараясь не потерять друг друга в потоке. — Нервный, но честный.

— Это как? — спросила Оля.

— А так. Есть города, которые тебе улыбаются красиво и врут. А этот орет, толкается, жестикулирует, но если примет — то уже всерьез.

— Ты про город или про себя? — тихо спросила Лена.

Он ухмыльнулся.

— Я универсален.

На нескольких углах его уже узнали. Не сразу — он был не местный, да и здесь все-таки культ Марадоны стоял особняком, — но чемпионат Европы, чемпионат мира, газеты, телевизор, фотографии делали свое дело. Сначала на него оглядывались, потом шептались, потом уже кто-то воскликнул, кто-то махнул рукой, кто-то подбежал за автографом.

— Russo! Joker! Latin!

Он расписался на каком-то клочке бумаги, потом на программке, потом на детском мяче. Девчонки уже привычно держались рядом, одновременно и смеясь, и чуть настораживаясь. Но ажиотаж был добрый. Южный, шумный, но добрый.

— Слушай, — сказала Маша, пока они свернули в сторону от одной особенно бурной группы подростков, — а тут ведь реально Марадона ходил.

— Еще как ходил, — ответил Дан. — И, думаю, местами летал. Тут от него полгорода до сих пор на электричестве работает.

— Ревнуешь? — лукаво спросила Несса.

— К Марадоне? Нет. Он свой бог, я свой. Места всем хватит.

Футбольная школа «Наполи» размещалась не в каком-то сказочном дворце, а вполне по-рабочему: поля, корпус, раздевалки, простая, живая, нормальная инфраструктура. Но воздух там был особенный. Воздух места, где мальчишки еще не научились скрывать мечту и потому смотрят на мяч так, будто в нем действительно заключено что-то большее, чем резина и воздух.

Когда Дан вошел на территорию вместе с сопровождающим сотрудником и девчонками, на него сначала смотрели с осторожным интересом, потом — с узнаванием, потом — уже совсем иначе. Тренеры подошли почти сразу. Пожали руки. Представились. Один говорил по-итальянски быстро и горячо, второй — попроще, с английскими вставками, третий, кажется, просто решил, что язык футбола и так всех примирит.

Дан общался легко. Без звезды во лбу. Без снисхождения. Ему и самому это было интересно. Он расспросил, как строят подготовку, сколько у детей тренировок, как работают с техникой в ограниченном пространстве, как учат понимать момент, а не только повторять движение. Тренеры оживились. Тут уже пошел нормальный разговор людей, которые любят одно и то же ремесло и узнают своих почти сразу.

А потом на поле вывели мальчишек.

Вот тут началось настоящее веселье.

Сначала Дан просто постоял, посмотрел, как они играют. Кто как открывается, кто боится мяча, кто наоборот лезет везде, кто уже хитрит корпусом, кто не поднимает голову. Потом его попросили показать что-нибудь.

— Что-нибудь — это очень опасная формулировка, — сказал он, принимая мяч. — Ладно, смотрите.

Он начал с простого. С первого касания. С того, как гасить скорость, как подбирать мяч под рабочую ногу, как уходить не финтом ради финта, а одним смещением бедра, одним полушагом, одним изменением ритма. Потом показал, как работать корпусом на маленьком квадрате. Как не смотреть на мяч каждые полсекунды. Как заставить соперника поверить в одно движение и уйти в другое.

Мальчишки смотрели, как загипнотизированные.

— Не спешите обмануть ногами, — говорил он, перебрасывая мяч с такой небрежной легкостью, что у тренеров на лицах появилась почти детская улыбка. — Сначала обманите его намерением. Плечом, паузой, взглядом. Ноги — это уже потом.

— Again! Again! — посыпалось сразу.

— Да пожалуйста.

Он показал снова. Потом еще. Потом уже втянул в дело самих пацанов. Поставил двоих против себя, поиграл в ограниченном квадрате, дал одному отобрать почти специально, тут же вернул, подбодрил, объяснил. И видно было главное: он не играл на публику. Ему реально нравилось это. Нравилось видеть, как у кого-то в глазах вдруг щелкает понимание.

Потом они сыграли маленький двусторонний.

Вот тут школа «Наполи» окончательно поняла, что перед ними не просто знаменитость из газет. Да, он играл вполсилы, да, не унижал никого, да, вообще берег детей. Но даже в таком режиме разница была как между хорошим уличным певцом и человеком, который может собрать стадион. Он видел все раньше, двигался экономнее, уходил проще, а мяч у него жил как отдельное существо, которое его давно выбрало.

Один мальчишка лет двенадцати особенно цепко держался, злой, быстрый, с характером. Дан пару раз именно ему дал шанс. Потом подозвал.

— Как зовут?

— Луиджи.

— Хорошо. Луиджи, ты не бойся идти в стык. Но не прыгай раньше времени. Ты себя сам выдаешь. Смотри на таз и опорную ногу, не на мяч. Мяч соврет. Человек — меньше.

Мальчишка кивнул так серьезно, будто ему выдали ключ от тайны мироздания.

Сбоку уже собирались журналисты. Откуда они вынырнули, было непонятно. Наверное, в Италии новости про футбол распространяются не через редакции, а прямо по воздуху. Появился фотограф, потом человек с микрофоном, потом еще двое с блокнотами. Оживление пошло по нарастающей.

— Signor Latin! One question!