— Традиции, — важно ответил Дан.

И действительно: традиции. Если есть море, утро и хотя бы полчаса до новой суеты — грех не попробовать поговорить с рыбами. Девчонки присоединились почти автоматически. Даже Машка, которая в рыбалке долго не видела никакого практического смысла, кроме романтики картинки, сегодня встала рядом с ним с очень задумчивым видом.

Остальные это заметили. Оля покосилась на Машку. Лена — на Дана. Наташка вообще прищурилась так, что в её глазах почти читалось: не хватило что ли? И тут же сама себя одёрнула. Нет, ну с ним такого быть не может. Они-то знали.

Дан тем временем был уже не здесь. То есть здесь, но в своём рыбацком состоянии. Когда великий футболист, любимец публики, будущий кошмар французских защитников и вообще персонаж повышенной плотности превращается просто в мужчину на воде. Спокойного, собранного и довольного жизнью. В нём в такие моменты появлялась какая-то старая, почти деревенская основательность, хотя вырос он совсем не в деревенском мире. Просто некоторые мужские состояния, видно, живут глубже биографии.

Сегодня никто не рвался в чемпионы. Не было соревнования «кто больше поймает». Не было борьбы за титул грозы окуней и кошмара ставриды. Просто бросали лески, ждали, говорили о чём-то малом, смеялись, щурились на солнце. Кто-то вытаскивал мелочь и отпускал назад. Кто-то вообще больше любовался переливами воды, чем следил за поплавком.

Море утром было совсем другим, чем ночью. Тогда оно было тёплой тайной, а теперь — светлой работой мира. Всё стало чётче, проще, яснее. Волны не шептали, а дышали. Солнце не рисовало серебро, а раскладывало по поверхности живые стеклянные блики. И яхта уже не казалась отдельной сказкой — она снова была судном на курсе, частью дня, частью пути.

— По-моему, рыба нас изучает, — сказала Несса.

— И правильно делает, — ответил Дан. — Мы редкий вид.

— Особенно ты, — заметила Лена.

— Я мирный.

— На рыбалке — может быть, — сказала Машка.

— А в жизни? — спросила Оля.

Он задумался.

— В жизни я предупредительно опасный.

— Хорошо сказал, — одобрила Наташка. — Надо записать.

— Не надо, — усмехнулся Дан. — А то ещё официальным лозунгом станет.

— Уже стало, — сказала Лена. — Просто ты пока не знаешь.

Он только фыркнул и снова перевёл взгляд на леску. И в этот момент на крючке что-то дёрнулось. Небольшое, но живое. Дан мягко повёл рукой, вытащил серебристую рыбёшку, посмотрел на неё с уважением, как на участника честного короткого поединка, и аккуратно снял.

— Ну? — спросила Машка.

— Мудрая, но недостаточно, — оценил он.

— Отпустишь?

— Конечно.

И рыба ушла обратно, блеснув хвостом. Дан проводил её взглядом и неожиданно сам для себя подумал, что в этом тоже есть что-то правильное. Не всё обязательно брать себе. Иногда достаточно просто соприкоснуться — и отпустить. Может, поэтому ему и нравилось море: оно всё время напоминало, что человек не хозяин всему подряд. Иногда ты просто гость. Счастливый, сильный, любимый — но всё равно гость.

Поймали немного, но никого это не расстроило. Главное было в самом ритме. Последнее утро перед Монако. Море ещё держит их, не отпускает окончательно к берегу. Дорога ещё не закончилась, и можно позволить себе побыть не в будущем, а в этом тихом промежутке между вчера и завтра. Дан вообще любил такие переходные часы. В них жизнь часто честнее, чем в самих вершинах событий. Пока ещё ничего не началось — но уже многое понятно.

Потом был завтрак — уже без вчерашнего размаха, но тоже хороший. Хлеб, масло, что-то к чаю, остатки фруктов, неспешные разговоры, солнечный свет по столу. Все уже немного внутренне собирались, хотя внешне делали вид, что ничего особенного не происходит. У каждого было своё ожидание. У девчонок — любопытство, тревога, предвкушение. У Дана — это всё вместе, плюс ещё знакомое спортивное чувство: скоро начнётся новый этап, и надо входить в него не расслабленным туристом, а человеком, который пришёл делать дело.

И вскоре впереди начали проступать очертания Монако.

Сначала просто берег. Потом белая полоска домов. Потом плотность, которую трудно с чем-то спутать: маленькое княжество, умудрившееся втиснуть в себя столько денег, скорости, красивой жизни и амбиций, что с моря оно выглядело почти игрушечным. Но Дан прекрасно знал: это игрушка с очень серьёзной начинкой.

Чем ближе они подходили, тем отчётливее проступала эта странная двойственность места. С одной стороны — солнце, белизна, аккуратность, яхты, террасы, фасады, почти открыточная нарядность. С другой — воля, деньги, расчёт, игра на больших ставках. Здесь всё выглядело красиво не потому, что само собой так выросло, а потому, что кто-то очень хорошо умел управлять пространством, впечатлением и ценой каждого метра.

— Ну вот и всё, — тихо сказала Оля.

— Не всё, — ответил он. — Только следующий поворот.

— Хороший поворот, — заметила Несса, глядя вперёд с какой-то своей особой смесью нежности и предвкушения.

— Для одной француженки почти дом, — улыбнулся Дан.

— А для одного русского бедствие местной лиги, — вставила Наташка.

— Не бедствие, а украшение, — поправила Машка.

— Шумное, — добавила Лена.

— И очень прожорливое, — завершила Оля.

— И любимое, — тихо сказала потом, уже без смеха.

Сказала так просто, что Дан на секунду остановился внутри. Не снаружи — там он только чуть посмотрел на неё. Но внутри это слово легло очень глубоко. Любимое. Да, он знал. Чувствовал. Но слышать такое всё равно нужно. Даже сильным. Даже тем, кто привык идти первым. Особенно им.

Он никогда не считал, что мужику нельзя нуждаться в любви. Это глупость, придуманная людьми, которые путают твёрдость с бесчувствием. Можно быть сильным и всё равно хотеть, чтобы тебя любили. Можно тащить на себе игру, ответственность, риск, решения — и всё равно нуждаться в одном тихом слове, которое вдруг собирает тебя лучше всяких речей. И Оля это слово сказала вовремя. Как будто почувствовала.

До подхода оставалось ещё около часа, и в этот час нормальный человек, возможно, просто любовался бы видом. Но Дан был не тот случай.

Сначала он просто размял плечи. Потом прошёлся по палубе. Потом остановился, посмотрел на руки, на пространство перед собой, на девушек, и внутри у него уже окончательно щёлкнуло то самое рабочее состояние, которое не спрашивает разрешения. Новый город, новый клуб, новая страна, новая лига — значит, организм отвечает привычным способом: давай готовиться.

Потом попросил мяч.

— Опять? — Лена уже смеялась заранее.

— А что делать? — развёл руками он. — Вдохновение пришло.

— Очень спортивное вдохновение, — заметила Наташка.

— А у тебя бывает другое? — спросила Машка.

— Бывает, — серьёзно ответил он. — Но его при свидетелях показывать нельзя.

— Всё, — сказала Лена. — Началось.

Девчонки начали бросать ему мячи руками. Разными дугами, по-разному по высоте. А он ловил их ногой — на уровне плеч, иногда головы, мягко гасил, сбрасывал вниз, снова принимал. То внешней стороной стопы, то подъёмом, то одной ногой, то другой. Координация, чувство мяча, работа корпуса — всё это выглядело странно, но завораживающе. Даже капитан из рубки косился и качал головой.

На качающейся палубе это смотрелось вообще почти цирком. Но Дан не цирк устраивал. Он искал. Проверял тело в нестандартном положении, на нестабильной поверхности, в другой ритмике. Нога поднималась высоко, мяч встречался мягко, гасился не только стопой, но всем корпусом, балансом, дыханием. Он чувствовал, как включаются какие-то непривычные мелкие мышцы, как чуть иначе работает спина, как тело ищет новую точность.

— А это что за упражнение? — не выдержала Оля.

Дан поймал очередной мяч, мягко опустил, пожал плечами.

— Не знаю. Вспомнилось. Видел какой-то фильм… про ушуистов-футболистов. Вот решил попробовать.

— Это очень убедительное объяснение, — сказала Наташка.