— Только ты, — сказал он, в изумлении качая головой. — Только ты можешь встретить Бога Смерти в его самом неистовом состоянии и жаловаться на его эмоциональную недоступность.

Я ухмыльнулась.

— У меня множество граней.

— Это уж точно, звездочка. Это уж точно.

Мы погрузились в уютное молчание. Его руки возобновили свою работу. Закончив с бальзамом, он не перестал касаться меня — его пальцы продолжали прочерчивать линии по моей коже, будто запоминая каждый изгиб.

— Ты голодна? — спросил он наконец. — Я могу приказать, чтобы нам что-нибудь принесли.

Я покачала головой, теснее прижимаясь к его груди.

— Просто устала.

Он крепко и тепло обнял меня. Это было совсем иное чувство обладания, чем прежде. Я развернулась в его руках, рассматривая расслабленные черты лица, столь непохожие на его обычную непроницаемую маску.

— Вот ты где, — пробормотала я, потянувшись к нему.

Он слегка нахмурился.

— О чем ты?

— Это ты, — просто сказала я. — Не Принц. Не Страж. Просто… Зул.

В его глазах мелькнуло сомнение. Затем он взял мою руку и прижался губами к ладони.

— Я так долго был тем, кем меня хотели видеть другие, — тихо сказал он. — Тем, кто был нужен отцу. Кто был нужен домену. Иногда я забываю, кто я на самом деле.

— У тебя тоже множество граней, — ответила я с мягкой улыбкой.

Он долго смотрел на меня с нескрываемым обожанием в глазах. Когда я снова коснулась его лица, мои пальцы скользнули по шее и нащупали тонкий серебристый шрам — тот самый, о котором он упоминал во время нашего разговора в саду.

Кончик пальца скользнул по отметине, но, следуя по ее пути, я поняла, что она не заканчивается на шее. Шрам уходил ниже.

— Можно? — спросила я, занеся руку над его обнаженным плечом. После секундного колебания он едва заметно кивнул.

Я приподнялась, позволяя ему развернуться. Взгляд следовал за серебристой линией, которая неровным зигзагом пересекала лопатку и уходила вниз по спине. Шрам оказался куда серьезнее, чем я представляла — не просто тонкая полоса, а глубокий след, оставленный чем-то острым и беспощадным. Я слышала эту историю из его уст, но видеть физическое доказательство того, что Нивора сотворила с ним, когда он был ребенком, было невыносимо.

— Ты говорил, что она причинила тебе боль, — тихо произнесла я, ведя пальцами по выпуклому рубцу. — Но я и не догадывалась, что все настолько…

Его молчание было тяжелым, гнетущим.

— Почему он не затянулся? — спросила я, продолжая изучать отметину. — Ведь теперь ты бог.

— Некоторые раны следуют за нами даже в бессмертие, — негромко ответил он. — Особенно те, что были нанесены в детстве.

Я кивнула и поцеловала его в плечо. И тут одна мысль поразила меня с такой силой, что я резко выпрямилась. Сердце в груди забилось как сумасшедшее.

— Что случилось? — Зул мгновенно насторожился, его тело рядом со мной напряглось. я повернулась к нему с расширенными от испуга глазами. — Мы не… я не подумала о… — я прижала ладонь к низу живота, внезапно осознав возможные последствия.

Он сел рядом, и выражение его лица смягчилось.

— Тэйс, — он потянулся к моей руке. — Тебе не нужно об этом беспокоиться.

— Откуда такая уверенность?

— Потому что это невозможно, — мягко перебил он, поглаживая большим пальцем мои костяшки. — Не со мной.

Я уставилась на него, паника сменилась замешательством.

— О чем ты?

Зул вздохнул.

— Когда я занял свое место среди Айсимаров, были сделаны определенные… выборы. Приняты меры предосторожности.

— Какие меры? — спросила я, все еще не до конца понимая.

— Ритуал, — пояснил он. — Он гарантирует, что я не смогу стать отцом, пока действие ритуала не будет отменено.

Меня накрыло волной облегчения.

— Это… хорошо. Одним поводом для тревоги меньше.

Он кивнул и снова увлек меня в свои объятия.

— Теперь спи, звездочка.

Он поправил одеяло, и мы устроились на кровати: я спиной к его груди, а его рука по-хозяйски и в то же время оберегающе легла мне на талию.

Я лежала, все еще слегка подрагивая. Раньше я всегда приравнивала контроль к безопасности, а покорность к слабости. Но это… отдать ему все, позволить ему распоряжаться моим наслаждением, моей болью, самим моим дыханием… В этом крылась сила, о существовании которой я и не подозревала. Возможно, требуется куда больше мужества, чтобы отпустить вожжи, чем чтобы удерживать их. И я знала с какой-то глубинной, непоколебимой уверенностью, что я больше никогда не захочу ничего другого. И никогда не позволю никому иному иметь надо мной такую власть. Только ему.

Но это была проблема завтрашнего дня.

Когда сон начал забирать меня в свои владения, я почувствовала, как он прошептал что-то мне в затылок — слова были слишком тихими, чтобы их разобрать, и, возможно, они вовсе не предназначались для моих ушей. Но само это чувство окутало меня, словно теплое, надежное и идеальное одеяло.

Тэтчер



Пергамент смялся в кулаке, золотая печать Олинтара тускло блеснула в свете окна. Дождь барабанил по стеклу кабинета Шавора в такт моему сердцебиению.

— Он снова хочет меня видеть, — сказал я, швыряя письмо на стол между нами. — Третий раз за неделю.

Шавор стоял у окна, его плечи под расшитой серебром туникой были напряжены. Он не обернулся, но в отражении я видел, как на его челюсти ходят желваки.

Я откинулся на спинку стула.

— Для того, кто правит всем пантеоном, у него подозрительно много свободного времени.

Эти ужины превращались в изощренные представления: только мы втроем, и Олинтар засыпал меня бесконечными вопросами о жизни в Солткресте, о моих тренировках с Шавором, о моих мыслях по поводу божественных доменов. Шахматные партии растягивались на часы, и каждый ход сопровождался философскими рассуждениями о стратегии и жертвенности. Каждый миг был игрой, каждое слово — осторожным танцем вокруг правды.

После каждой встречи я чувствовал себя выжатым. Сидеть напротив этого чудовища, смотреть, как он ест и смеется. Улыбаться и кивать в ответ на его истории. Отвечать на вопросы так, будто мы старые друзья, решившие поболтать. Стоило колоссальных усилий не потянуться через стол и не вонзить нож ему в горло.

Возвращаясь к себе, я мучился от головной боли, настолько меня изматывала необходимость скрывать ненависть. Но оно того стоило, если это позволит подобраться достаточно близко, чтобы в конце концов убить его.

— Тебе удалось вызвать у него больше искреннего интереса, чем я видел за всю свою жизнь, — голос Шавора оставался ровным, но в нем сквозила горечь. — Он действительно смотрит на тебя, когда ты говоришь. Ты ведь заметил? Когда ты рассказал ту историю о соревновании рыболовов, он смеялся. По-настоящему смеялся.

Я наблюдал за ним, пытаясь примирить образ бога, который меня тренировал, с образом сына, брошенного в тени собственного отца.

— Я бы с радостью поменялся с тобой местами, — ответил я. — Его внимание слишком давит.

Шавор отвернулся от окна.

— Ты хоть знаешь, сколько раз я стоял в его залах совещаний, пока он обсуждал дела с советниками? Сколько часов я провел в ожидании, пока он удостоит вниманием хотя бы одно мое предложение? — он схватил хрустальный графин и с излишней силой плеснул в бокал янтарную жидкость. — И все же он пишет тебе лично. Приглашает на частные аудиенции.

Я ожидал обиды, может, ревности. Вместо этого я увидел шрамы целой жизни, отчаянную жажду признания, которая так и не была утолена.

Прежде чем я успел ответить, посреди кабинета расцвел портал, разрывая реальность золотым светом.

Шавор поправил воротник.

— Похоже, нас ждут.

— Ты не обязан идти, — сказал я.

— Не беспокойся обо мне, Тэтчер, — Шавор попытался изобразить беззаботную ухмылку. — У меня было много времени, чтобы в совершенстве овладеть искусством разочаровывать отца. Ничего такого, с чем бы я не справился, — он указал на ждущий портал. — После тебя.