— То есть все было в голове?

— Именно. Я начала следить за собой. По-настоящему следить, — она постучала пальцем по виску. — Был такой… момент. Прямо перед тем, как проявлялось проклятие. Как будто внутри щелкал переключатель. Мне понадобились месяцы, чтобы вообще заметить его.

— И как ты научилась его контролировать?

— Методом проб и ошибок. В основном ошибок, — на ее лице мелькнула кривоватая усмешка. — Я сидела одна часами, думая ужасные вещи о камнях, деревьях, своих сапогах, обо всем, что не может пострадать. Пыталась поймать этот момент, этот щелчок, и удержать его. Не дать ему сработать.

— Звучит изматывающе.

— Так и было. Но в конце концов я научилась щелкать этим переключателем намеренно, а не случайно, — она согнула пальцы, разглядывая их. — Потом началось самое трудное — научиться целиться. Быть конкретной. Вместо «я тебя ненавижу» я должна была думать «пусть у тебя порвется левый шнурок». Точное намерение — точный результат.

— Это… на самом деле гениально.

— Пришлось, — она пнула песок. — К шестнадцати я могла проклясть одну-единственную нитку в ткани. Заставить ее распуститься, не затронув ничего другого. Все потому, что я научилась управлять этим переключателем в голове, направлять мысли как стрелы, а не позволять им разрастаться, как лесной пожар.

Мы немного прошли в тишине, прежде чем она снова заговорила.

— До этого я почти поверила, что действительно проклята. Или что я и есть проклятие. Что родители были правы, и я… какая-то мерзость, которую нужно очистить.

— Это бред…

Она перебила меня.

— Сейчас я это знаю. Эти силы — просто еще один вид дара. Дерьмовый, неудобный, временами убийственный дар, но все же дар, — она посмотрела на меня, и в ее позе читался вызов.

— Как тебя обнаружили? — спросила я. — Или ты сама вызвалась?

— Конечно, не вызвалась. Мне было девятнадцать. Я работала в пекарне в портовом городке Грейвич. Хозяин был наполовину слеп и отчаянно нуждался в помощи, ему было все равно, кто я и что делаю, лишь бы приходила вовремя, — она посмотрела на черное море. — Там я встретила Финна.

Имя прозвучало тихо, осторожно, будто могло разбиться.

— Он работал на лесопилке. Каждое утро приходил за хлебом, всегда с какой-нибудь дурацкой шуткой, — ее губы дрогнули. — Первый человек за годы, который не вздрагивал, когда я на него смотрела. Потом выяснилось, что его сестру благословили, ее забрали на Испытания. Ему было двенадцать. Он узнал этот взгляд в моих глазах.

— Он понял, кто ты?

— Достаточно быстро догадался. Поймал меня однажды ночью, когда я тренировала контроль в переулке за пекарней. Я уже собиралась бежать, сумка была наполовину собрана, когда он сказал… — она сглотнула. — «Ты, наверное, так устала убегать».

Ее взгляд помутнел.

— Мы были… осторожны. Он никогда не спрашивал о проклятии, не давил. Просто принимал его как часть меня. Два года у меня было что-то почти нормальное. Мы даже говорили о том, чтобы уехать вместе, найти глухое место, куда редко заглядывают жрецы.

— Что случилось?

— Кто-то меня увидел. Однажды ночью я на секунду потеряла контроль и прокляла пьяницу, который меня схватил. Ничего смертельного, просто нарывы. Но этого хватило, — ее голос снова стал ровным, пустым. — Жрецы пришли на рассвете. Финн попытался их остановить. Встал перед дверью в мою комнату, сказал, что меня там нет.

Мое сердце ухнуло. Я уже знала, чем это закончится.

— Они зарубили его на месте, — она отвернулась. — Последними словами он велел мне бежать. И я побежала. Прямо в их ловушку, они окружили весь квартал.

— Маркс…

— Самое страшное, — продолжила она, будто не слыша меня, — что я могла его спасти. Могла проклясть каждого из этих жрецов еще до того, как они к нему прикоснулись. Но я замешкалась. Не хотела подтверждать их правоту о том, кто я такая. И он умер из-за этой заминки.

Она замолчала, глядя на линию горизонта.

— Знаешь, что было самым мерзким? Испытания должны были состояться только через год. Целый год меня держали в той камере, где потом проходило Подтверждение. Просто… ждали. Отсчитывали дни до того момента, когда смогут меня убить.

— Год? — я не смогла скрыть ужаса. — Одна?

— О, компания у меня была. Крики из других камер. И знание, что Финн погиб ни за что, потому что меня все равно поймали, — ее голос стал твердым, как кремень. — Хватило времени, чтобы обдумать каждую свою ошибку. Каждый момент, когда я выбирала сдержаться.

Схожесть ударила по мне слишком ясно. В этом мире сдержанность работала лишь до поры до времени.

— Поэтому ты так яростно сражалась, — тихо сказала я. — Больше не колеблешься.

— Никогда, — она встретилась со мной взглядом, и я увидела там сталь, выкованную потерей и закаленную яростью. — Им нужен монстр? Я им его дам. Но на своих условиях.

Мы постояли в тишине. Какая-то часть меня хотела обнять ее, сказать, как мне жаль, что ей пришлось прожить такую жизнь.

Но слов не находилось.

— Теперь твоя очередь, — небрежно сказала она, повернувшись ко мне.

Застигнутая врасплох, я моргнула.

— Что?

— Я только что вывалила свою трагическую предысторию на этот пляж. Меньшее, что ты можешь сделать, — ответить тем же, — она скрестила руки и выжидающе посмотрела.

Я подумала соврать. Уйти от ответа. Но она рассказала мне болезненную, голую правду. Я должна была сделать так же, хотя бы постараться.

— Я выросла на устричной ферме.

— Захватывающее начало.

— Заткнись, — я все же усмехнулась. — Мы с братом… нас растил отец. Сулин. Мама умерла, когда мы родились.

— Мне жаль, — сказала Маркс, и в ее голосе прозвучала неожиданная мягкость.

— Да, — я наклонилась и подняла камень, гладкий от приливов. Он тяжело лежал в ладони. — Сулин старался уберечь нас. Маленькая деревня, тихая жизнь. Некоторое время это работало.

— Пока?

— Пока не проявились мои силы, — я раскрыла ладонь, позволяя крошечным точкам света на мгновение вспыхнуть на коже, прежде чем снова сжать кулак. — Шестнадцать лет, почти взрослая, и вдруг я во сне вытягиваю звезды с неба.

— Представляю, как это приняли.

— Сулин чуть не умер от страха. Заставил меня поклясться, что я никогда больше так не сделаю, никому не расскажу и даже думать об этом не буду, — воспоминание жгло меня изнутри. — Он боялся. Не меня, за меня.

— Понятно.

— Втайне я тренировалась. По ночам, у дальних бухт, куда никто не ходил. Училась придавать свету форму, управлять им. Мы прожили в той деревне двадцать шесть лет. Я работала на устричных отмелях, у меня были знакомые, даже был… — я подумала о Мареле и прогнала боль. — Было что-то вроде нормальной жизни.

— Пока не пришли жрецы.

— Пока не пришли жрецы, — эхом повторила я, вспоминая кровь Сулина на песке и его последние слова.

— Значит, — наконец сказала Маркс, — мы обе сломанные смертные с опасными силами и трагическими предысториями. Неудивительно, что мы поладили.

Я рассмеялась и сама этому удивилась.

— Так вот что? Мы поладили?

— Ну, я тебя еще не прокляла, а ты не пронзила меня звездами. По-моему, это уже дружба.

— Какая у тебя низкая планка.

— Самая высокая, — она посмотрела на меня искоса, и уголок ее губ изогнулся в ухмылке.

Игра в Ожидание

Следующие две недели пролетели в череде тренировок и ночей, проведенных в одиночестве. Зул часто отправлялся в Вечный Город, возвращаясь с каждым разом все более изможденным, с синяками под глазами, бормоча что-то об «административных неудобствах».

Мы вошли в странный ритм — утро проводили на черном песчаном берегу, где я сражалась с призванными им душами, пока конечности не начинали дрожать от изнеможения, а дни в его библиотеке, где он заполнял мою голову знаниями о пантеоне так, что казалось, будто мозг вот-вот лопнет.