Сергей не мог видеть, что происходит за его спиной. Но оттуда, раздвинув щиты, уже выскакивали его витязи. Они тоже всё поняли. И пришли к тому же выводу.

Магомед, старший научный сотрудник, который в прошлой жизни не смог зарезать курицу, когда его попросили, сейчас с остервенением орудовал дубиной. Каждый удар был страшен: тяжёлый, как кузнечный молот, он опускался на римские шлемы, и те плющились, будто бумажные. Хруст костей, брызги крови – Магомед работал молча, и только его глаза, тёмные и спокойные, казались двумя углями на каменном лице.

Нурлан вырвал саблю у убитого степняка и теперь, крича что‑то нецензурное на смеси казахского и русского, снимал голову за головой. Он рубил с потягом, как учили, и клинок, описав сверкающую дугу, отсёк одному римлянину кисть, другому скользнул по лицу, третьему рассёк сонную артерию, и кровь хлестнула фонтаном. Артём показывал чудеса работы мечом: колющий в горло, рубящий по ногам, отбив, перевод, укол. Его меч летал, как живой, и каждый, кто приближался, падал, не успев понять, откуда пришла смерть. Цой ловил копья руками – одно, другое, – вырывал их и, развернув, втыкал в хозяев. Он двигался бесшумно, как тень, и там, где он проходил, оставались только мертвые.

Кто‑то из‑за спины помогал выстрелами из дробовика – сухие, резкие хлопки, и очередной римлянин, набегавший с мечом, опрокидывался назад. Строй перед ними дрогнул. Но впереди всех был Сергей. Он не кричал, не выл, не матерился. Он хладнокровно убивал. Меч в живот – и римлянин складывается пополам. Кинжал в глаз – и следующий валится, даже не вскрикнув. Ещё одна стрела влетела в плечо, но скользнула по кольчуге, и впилась, не задев ничего важного. Сергей даже не заметил.

Когда перед ним оказались двое с щитами, он разбежался, занёс над головой меч, и они инстинктивно прикрылись щитами сверху. Но он, резко присев, рубанул по ногам – оба рухнули, ещё не успев осознать, что произошло, а он уже был за их спинами.

Сзади раздался крик:

– Воевода, в сторону!

Сергей отпрыгнул на одних инстинктах – и вовремя. Грохнула сотка. В упор, картечью. Заряд пробил в толпе врагов широкую просеку – кровавую, дымящуюся, заваленную телами. В эту просеку, взревев, ринулось каре. Щиты давили, копья кололи, сапоги топтали – каре теснило врага к воротам, и римляне не понимали, как такое возможно. Из‑за их спин уже вовсю били лучники, но стрелы либо отлетали от монстра в богатых доспехах, либо втыкались, не причиняя вреда. Сергей шёл вперёд, и на него было страшно смотреть: весь в крови, с обломком стрелы в спине, с другой, торчащей из плеча, он шагал сквозь град стрел, даже не пригибаясь.

Каре вздрогнуло, и взорвалось. Дружинники отбросили щиты и ринулись на врага. Цель была одна: рвать, резать, убивать. Да, римляне – хорошие воины, дисциплинированные, тренированные. Но, как и все здесь, очень суеверные. Вид неубиваемого русского воеводы разбудил в них страх перед богами, а рёв пушек и вой картечи добил остатки выдержки. Строй их дрогнул, и они побежали.

Очнулся от этой безумной пелены Сергей уже на стене, не понимая, как здесь оказался.

В реальность вернул его резкий звук рога. Низкий, протяжный, он плыл над полем боя, перекрывая крики и стоны. Во рту было сухо, как в пустыне, левое плечо горело огнём, а спина напоминала о себе пульсирующей болью. Стрела, торчавшая из‑под лопатки, теперь была обломана – кто‑то, видимо, попытался её вытащить, но не смог, только хуже сделал.

Он посмотрел вниз, за стену. Враг отходил. Он видел это, но не мог поверить. Римляне, ещё недавно уверено чеканившие шаг, теперь бежали к берегу, бросая щиты и оружие. Варяги, те немногие, что уцелели, торопились к туда же, даже не пытаясь сохранить строй. Кочевники уже скрылись в степи, и только облака пыли на горизонте указывали, куда они ушли. Что случилось? В чём причина? Неужели они испугались?

Сергей поднял глаза на водную гладь и понял.

К берегу, окутавшись дымами сделавших залп орудий, приставали драккары, пять штук. Они шли строем, и на переднем, раздуваясь на ветру, реял белый флаг с синим косым крестом. С них, прямо в воду, с боевым кличем соскакивали закованные в броню воины.

– Ну, слава богу, – прошептал он и вдруг почувствовал, как всё поплыло перед глазами. Ноги стали ватными, пальцы, вцепившиеся в частокол, разжались сами собой, и Сергей начал оседать – сначала на колени, потом на бок. Кто‑то крикнул, кто‑то подхватил его под руки, но всё это было уже далеко, не здесь. Перед глазами мелькнула знакомая микротрещина на потолке – та что он изучил до мельчайших подробностей. Потом темнота. Тихая, глубокая темнота.

И всё.

Сергей сидел на Лене, и кобыла, против обыкновения, стояла смирно. То ли чувствовала важность момента, то ли просто устала, проделав под седлом долгий путь. Он рассеянно потрепал её по гриве и обвёл взглядом холм, на котором они выстроились.

Рядом, на вороных княжеских конях, замерли Владимир и Мстислав. Великий князь смотрел на городские ворота с тем же прищуром, который Сергей помнил по их первой встрече. Мстислав, напротив, улыбался открыто, почти по‑мальчишески. Чуть поодаль, на гнедом жеребце, высился генерал Максимов. В парадном доспехе, с орлом на груди, выглядел он очень солидно, хотя чувствовалось что он устал, ибо верхом передвигаться не любил. За их спинами, насколько хватало глаз, стояли полки нового строя – ровные шеренги, ощетинившиеся пиками и стволами пищалей. На рейде, в утренней дымке, покачивались три десятка вымпелов.

Ворота Херсонеса медленно, со скрипом отворились. Из них вышла процессия – городские старшины, священники с иконами, военачальники без оружия. Впереди, с непокрытой головой, шёл стратиг фемы. В руках он нёс большой железный ключ на бархатной подушке. Он остановился перед Владимиром и, преклонив колено, протянул ключ. Великий князь принял его молча, с достоинством, и передал Максимову. Генерал взвесил ключ в руке, хмыкнул и сунул в седельную сумку.

Корсунь, которую в той, другой истории Владимир осаждал долгие месяцы, сдалась без единого выстрела, просто потому, что людям перекрыли воду. Знания, принесённые из двадцать первого века, сработали быстрее и чище любого тарана.

Сергей смотрел на стратига, и перед его глазами проплывали картины минувшего года. Год. Всего один год. А кажется – вечность.

Он вспомнил Тмутаракань. Дым, кровь, крики. Вадим, падающий внутрь каре с пробитой грудью. Степан Ильич, зажимающий стрелу в плече. Свой собственный, почти нечеловеческий рывок, когда он, оставшись без щита, ринулся вперёд, прощаясь с жизнью. И лицо Бородина, возникшее над ним, когда он очнулся.

Потом был долгий путь обратно. Качка, боль в простреленном плече, бред, в котором он то разговаривал с Анной, то спорил с покойным Вадимом. Дальше – Новороссийск. Белая коробка девятиэтажки на обрыве, такая родная, что у него, сурового мужика, прошедшего две войны, защипало в глазах. И Анна, выбежавшая навстречу.

Потом родная квартира, и сын. Сергей усмехнулся про себя. Анна всё же определилась, остановившись на Мирославе, и он согласился. В конце концов, имя и вправду хорошее.

Он скосил глаза влево, где на фланге стояли его витязи. Вернее, те, кто от них остался. Вадима не было – его тело сожгли на погребальном костре ещё в Тмутаракани, и Сергей сам стоял у огня, глядя, как пламя пожирает доспехи друга. Магомед больше не воевал, полностью переключившись на металлургию – там его знания были нужны куда больше, чем его дубина. Цой остался дома: в том бою он получил тяжёлое ранение и до сих пор передвигался на костылях. Артём, живой и невредимый, сидел на коне с каменным лицом. Рядом с ним – Нурлан, командовавший тремя сотнями перешедших на их сторону печенегов.

Потери были страшные. Из тех восьмидесяти пяти, что высадились с первого драккара на берег Тмутаракани, больше половины остались лежать в чужой земле. А от всего гарнизона – дружинников, ополченцев, княжеских гридей – к концу боя уцелела едва ли четверть. Тела свозили телегами, и погребальные костры не тухли целых два дня.