– Папаша…

Сергей напрягся. Голос прозвучал словно бы у него в голове – тихий, какой‑то потусторонний. Он замер, прислушиваясь.

– Папаша! Сергей Викторович!

Он закрутил головой, не понимая, откуда идёт звук. Покурив и поймав «кайф», он так глубоко ушёл в себя, в свои мысли, что не сразу сообразил, что происходит. А сообразив, поднял голову вверх, к форточке первого этажа. Оттуда на него смотрела медсестричка Инга, молоденькая, с выбившейся из‑под косынки рыжей прядью.

– Сын у вас, Сергей Викторович! – выпалила она, сияя. – Три семьсот, богатырь будет!

Сергей стоял, задрав голову, и молчал. Сын. Вот так. Коротко и ясно. Ждал этого девять месяцев – и всё равно оказался не готов.

– Сын? – переспросил он хрипло, отгоняя вставший перед глазами образ князя Владимира с его обещанием породниться. – Вы уверены?

Девушка за стеклом рассмеялась – звонко, по‑девичьи, – и, как показалось Сергею, покрутила пальцем у виска. После чего он, всё ещё не осознавая случившегося, медленно отошёл, и по‑стариковский, не спеша, опустился на бетонную ступеньку.

Сын значит…

Не зная куда себя приложить – а к Анне и малышу его пока не пустили, Сергей поднялся в квартиру и ещё раз обошёл комнату. Та, ещё недавно бывшая его холостяцкой берлогой, изменилась до неузнаваемости. Его заслуги в этом почти не было – единственное, что он сделал лично: повесил шторы и собрал кроватку. Остальным занимались женщины. Всё перемыли, переставили мебель так, что комната оказалась поделена на две почти отдельные зоны – разгорожена шкафом, – и натащили всяких тряпок для ребёнка и мамы. Пелёнки, распашонки, крошечные чепчики – всё это лежало аккуратными стопками на комоде, и Сергей, глядя на них, испытывал странное чувство. Словно всё это происходит не с ним.

Он потрогал край кроватки – деревянной, с высокими бортиками, – и вышел в коридор. Спустился вниз, снова постучался в квартиру‑роддом. Но получил отворот‑поворот – сказали что мама с малышом уснули, и, чтобы занять себя, пошёл вниз, туда, где рядом с огородами устроили плац.

Достаточно большой участок был выделен на солончаке, и его с утра до ночи топтали ногами обучающиеся военным премудростям. Ведь здесь, на стыке максимально непохожих эпох, делали солдат. Сергей, подойдя ближе, остановился у края утоптанной площадки и стал смотреть.

Пехота была набрана из отроков и рыбаков – тех, кто помоложе и поспособнее. Всего шестьдесят человек. Плюс артиллеристы из девятиэтажников: на одно каре четыре человека, и шестеро носильщиков пищалей из тех же рыбаков. Сейчас каре как раз стояло на плацу – живой квадрат, ощетинившийся щитами и копьями. Барабанщик в центре отбивал медленный, редкий ритм: бум… бум… бум…

Сергей видел, как они учились. Сначала – индивидуально. Щитоносцы стояли в стойке по полчаса, поначалу с пустыми щитами, потом с мешками песка на плечах. Нытьё каралось дополнительным временем. Привыкание к давке: десяток строили в шеренгу, приказывали сомкнуться, и инструктор с помощниками с разбегу били в щиты брёвнами. «Держать! Ты – стена! Если упал – товарищ погиб!» – орали они, и строй держался, хотя кого‑то отбрасывало назад.

Еще их учили не бояться выстрела. Для этого стреляли холостыми зарядами, приучая до тех пор, пока грохот и облако дыма над головой не заставляли пехоту пригибаться.

И только теперь, когда каждый более‑менее умел держать щит и не шарахаться от выстрела, началось главное – построение каре. Шестьдесят человек делились на четыре стороны, каждая – по пятнадцать в две шеренги. Первая – щиты к бою, вторая – копья поверх плеч первых. Внутренний двор – примерно пятнадцать на пятнадцать метров. По команде «В каре стройся!» бойцы бегом занимали позиции по размеченным на плацу линиям. Сначала – пять минут хаоса. Потом – три. Потом – минута. За каждую ошибку все дружно отжимались. Зато теперь, когда Сергей смотрел на них, они перестраивались ровно, хоть и не без мелких сбоев.

Внутрь каре зашли пищальники – десять человек – и два барабанщика. Пищальники строились в две шеренги. Барабанщики – в центре, «сердце» управления. Сергей заметил среди них Володю – внука Владимира, невысокого, но плечистого. Тот стоял с барабаном на ремне и смотрел на инструктора, ожидая команды.

– Шагом… марш! – скомандовал инструктор.

Барабан ударил. Медленно, тягуче: бум… бум… бум… На каждый удар каре делало ровно один шаг левой ногой. Потом правой. Строй колыхался, углы «плыли», но в целом каре двигалось. Инструктор шёл рядом, поправляя «отставшие» ноги.

– Смотреть на плечо соседа! – кричал он. – Боковым зрением! Не под ноги!

Сергей видел, как они старались. Злились, потели, но упрямо двигались вперед. Они проходили «гусеницу», «змейку» – с поворотами, когда передняя шеренга замедлялась, угловые забирали в сторону, а задние ускорялись, – и «раздвинься‑сомкнись»: по команде передняя шеренга делала два шага вперёд, вторая расступалась, образуя бойницы, куда немедленно просовывали стволы пищалей. А потом строй захлопывался, как дверь.

Но главное, ради чего всё это затевалось, – подход к врагу и залп. Сергей дождался, когда каре выстроится в трёхстах метрах от условного противника – земляного вала с чучелами. Барабанщик забил редкий, медленный ритм. Каре пошло шагом. Потом, когда «враг» начал пускать стрелы‑болванки, – «Черепаха!». Углы и передняя шеренга подняли щиты вверх и вперёд, полностью закрывая внутренний двор. Стрелы застучали по дереву. Барабан продолжал бить, задавая шаг. Пищальники готовили оружие.

Когда до вала осталось полсотни шагов, барабан сменил ритм – частые, гулкие удары. Каре перешло на быстрый шаг, почти бег. Строй заколыхался, углы «поплыли», но инструктор, бежавший рядом, заорал: «Держи строй! Держи!»

За тридцать шагов до вала – сигнал горна. Каре резко остановилось. Барабаны смолкли. Передняя шеренга щитов сделала «шаг раздвижения». Пищальники, уже держащие тлеющие фитили у полок, дали залп. Не все разом – двумя шеренгами: первая присела, вторая выстрелила поверх голов. Грохот, дым. Сергей, стоявший поодаль, почувствовал, как ухнуло в груди. Лошади, привязанные у забора, заржали и забили копытами.

– Сомкнись! Копья к бою! Вперёд! – заорал инструктор.

Каре захлопнулось и снова двинулось – ощетинившись копьями.

Сергей стоял и смотрел. Он видел, как тренировали паникёров – тех, кто пытался вырваться из строя: их роняли на землю и фиксировали свои же. Видел, как отрабатывали замену павшего щитоносца: стоящий за ним отбрасывал копьё и подхватывал щит, занимая место в первой линии. Видел, как «раненого» пищальника оттаскивали в центр, а его оружие подхватывал заряжающий.

Он подумал о том, что всё это – не просто муштра. Это – армия. Настоящая. Пусть маленькая, пусть вооружённая пока ещё несовершенным оружием, но армия. И его сын, который сейчас спит на первом этаже, когда‑нибудь встанет в этот строй. Или поведёт его. И от этой мысли Сергею стало одновременно и страшно, и спокойно.

Анна с мальчиком вернулись домой только к вечеру. Сергей всё это время не знал, чем себя занять, шатался по округе – то на плац заглянет, то на берег спустится, то просто стоит у частокола, глядя в море. А когда его позвали, испугался.

Шёл – ноги ватные, мороз по коже. Хотел собраться, но не мог. Вроде не трус, не рохля, а тут растерялся и никак не мог взять себя в руки. Даже перед боем такого не было. А сейчас, поднимаясь по лестнице на свой четвёртый этаж, он едва переставлял ноги.

Всё изменилось, стоило только перешагнуть порог.

Анна лежала на диване, откинувшись на подушки. Рядом, в кроватке, закутанный в белое одеяльце, спал сын. Сергей остановился в дверях и просто смотрел.

Крошечное лицо. Тёмный пушок на макушке. Он спал, причмокивая во сне, и Сергей вдруг ощутил, как вся робость, весь озноб куда‑то пропали, оставив лишь ощущение счастья.