– А если и это не поможет? – спросил Дронов мрачно.

Лидия Яковлевна развела руками.

– Тогда – казнь. Если василевс открыто отречётся от него и объявит вне закона, казнь пирата‑разбойника становится законной. Но это уже финальная точка, после которой мира не будет, и я бы советовала оставить этот вариант на самый крайний случай.

В комнате стало тихо. Генерал откинулся на стуле, побарабанил пальцами по столу.

– А что с самим Феофилактом, пока идут переговоры? – спросил он. – Просто держать в подвале?

– Ни в коем случае, – ответила Лидия Яковлевна. – Его нужно обрабатывать. Показать мощь крепости – провести экскурсию, пусть увидит лестницы, окна, механизмы. Показать пушки в действии. Он должен осознать, что штурм невозможен. Обеспечить ему и Зое хорошее питание, медицинскую помощь, уважение. Пусть они напишут письма василевсу: Зоя – с благодарностью за обхождение, Феофилакт – с докладом о том, что нападение не принесет плодов, и крепость неприступна.

Генерал перевёл взгляд на Сергея. Тот, дожёвывая бутерброд, на всякий случай кивнул. Молча, и неопределенно. По‑военному.

Прошёл месяц.

Сергей нервно прохаживался у подъезда, заложив руки за спину, и то и дело поглядывал на окно первого этажа. Там, за мутноватым, пыльным стеклом, рожала Анна. Раньше времени – почти на три недели, – но Ирина Аркадьевна, осмотрев её утром, сказала что всё будет нормально. Вот только Сергею от этого легче не стало. Он не находил себе места. Ходил взад‑вперёд, злясь что сейчас от него ничего не зависит, и всё что он может – ждать.

Когда он в очередной раз развернулся у крыльца, то вдруг замер. Между камнями, рядом со ступенями, торчал окурок. Старый, сплющенный, с жёлтым фильтром. Сергей смотрел на него секунду. Потом нагнулся и жадно схватил, как хватают золотую монету.

Покрутив головой и убедившись что никто за ним не смотрит, он сунул окурок в рот и хлопнул себя по карманам. Зажигалки не было. Выругавшись сквозь зубы и, не вынимая окурка изо рта, он широкими прыжками понёсся вверх по лестнице.

Распахнув дверь, влетел на кухню, рванул ящик стола – там, среди вилок и ложек лежала зажигалка. Пластиковая, прозрачная, с едва заметным остатком газа на дне. Он схватил её, выщелкнул жидкий огонёк, поднёс его к кончику окурка и затянулся.

Думал хорошо будет, но не пошло. Закашлявшись с непривычки, он согнулся пополам, чувствуя как из глаз брызнули слёзы. Но уже через секунду что‑то внутри – то самое, что ныло все эти месяцы, – разжалось. Никотин ударил в голову мягкой, тёплой волной. Перед глазами поплыло, ноги стали ватными, и он прислонился плечом к дверному косяку, боясь упасть. Вторая затяжка пошла легче. Третья – почти приятно. Горечь отступила, уступая место знакомому, забытому теплу, которое разливалось по телу медленно, как вода по сухому песку. Он закрыл глаза и стоял так, чувствуя, как дрожь в пальцах понемногу утихает.

Окурок дотлел почти до фильтра, Сергей затушил его, посмотрел на крошечный огрызок и аккуратно положил в жестянку из‑под кофе – туда, где когда‑то хранил драгоценные бычки. Потом вытер рот рукавом и медленно, всё ещё чуть пьяный от дыма, побрёл обратно вниз.

Был бы табак, и этот месяц не сожрал бы столько нервов. – думал Сергей спускаясь вниз, а еще он думал что Колумб, если разобраться, хороший человек. Дал людям хоть какое‑то успокоение. Когда он туда поплывёт, Сергей не знал – Анна вбивала в него знания только одной конкретной эпохи, этой, конца десятого – начала одиннадцатого века. Остальное было как в тумане. Что там за океаном, кто там живёт и когда туда доберутся европейцы, он представлял смутно. Может, через пятьсот лет. Может, раньше. А может, и никогда – если история уже пошла по другому пути.

С летоисчислением здесь было и вовсе не слава богу. Считали кто во что горазд, словно календарь это что‑то такое, непостоянное и не особо нужное.

Вот взять тех же византийцев. Они считали годы от Сотворения мира – событие, которое, по их расчётам, произошло за пять тысяч пятьсот восемь лет до Рождества Христова. Причём год у них начинался первого сентября. Не первого января, не первого марта, а именно первого сентября. Чтобы перевести такую дату на нормальный, человеческий счёт, нужно было вычитать пять тысяч пятьсот восемь, если событие случилось с сентября по декабрь, или пять тысяч пятьсот девять – если с января по август. Попробуй не запутайся. Когда кто‑то из местных упомянул «лето шесть тысяч четыреста девяносто шестое», Сергей сначала решил, что тот сбрендил. И только потом, когда ему объяснили про византийский счет, стал пытаться перекладывать эти большие цифры на привычные.

Но византийцы были ещё цветочками. На Руси вообще использовали болгарскую эру. По ней от Сотворения мира до Рождества прошло ровно пять тысяч пятьсот лет. Разница с византийской в восемь лет. И попробуй пойми, кто из них прав. Местные рыбаки, те вообще не заморачивались. Они говорили: «На Изока пришли под стены, а к Листопаду уже крепость поставили». И попробуй догадайся, что Изок – это июнь, когда кузнечики стрекочут, а Листопад – октябрь, когда листья падают. Или вот ещё: Червень – июль, от червецов, из которых красную краску добывали. Серпень – август, когда серпами жнут. Вересень – сентябрь, цветёт вереск. Грудень – ноябрь, земля смерзается в груды. Студень – декабрь. И так далее.

Сергей, когда Анна впервые перечислила ему все эти названия, только головой покрутил. Он привык к нормальному календарю, где январь – это январь, а не «Просинец» или «Сечень». Где месяцы идут один за другим, не сдвигаясь на сентябрь или март. А здесь каждый считал по‑своему. Византийцы – по каким‑то индиктам и годам от Сотворения. Русские летописцы – по годам княжения: «на пятое лето княжения Владимира». Местные – по цветению вереска и стрекоту кузнечиков. И если нужно было точно договориться о времени, приходилось переводить всё в уме. Византийское – в киевское, киевское – в местное, местное – обратно в человеческое. Это выматывало.

Выйдя из подъезда, Сергей сплюнул на землю и вздохнул. Скорее бы уж Колян домариновал свое балконное детище, а то вообще, хоть волком вой. Тут не то что уши, от такой жизни всё что хочешь свернется.

А вообще, конечно, месяц прошёл насыщенно. Можно сказать, под советским лозунгом – «даёшь пятилетку за три года». Точнее, год за месяц. Сергей, прислонившись плечом к бетонной стене у окна первого этажа, прокручивал в голове прошедшие недели и сам себе удивлялся. Они сделали столько, сколько в обычной жизни не сделали бы и за год.

Четыре драккара и императорский дромон стояли у дебаркадера, щеголяя обновками. Не всё было идеально, не так, как планировали, – вечно не хватало то меди, то парусины, то рук, – но главное сделали, корабли носились по морю с невиданной доселе скоростью и, плюясь огнём и железом, наводили жути на всех, кто попадался на пути. А попадалось немало. В первую очередь – римляне, рыскающие по морю в поисках пропавшего дромона и двух галер. Четыре стычки за месяц из которых новоявленные флотоводцы под Андреевским флагом вышли победителями. Шесть потопленных римских судов – таков был счёт. Три галеры и три лёгких дозорных корабля пошли на дно, не успев ни уйти, ни дать хоть какой‑то отпор.

Кроме флотилии, девятиэтажка за этот месяц обзавелась пушечными бастионами. Береговой комплекс, прикрывавший устье и дебаркадер, состоял из шести шестидесятимиллиметровых пушек и десятка пищалей на тумбах. Их разместили на насыпном валу, укреплённом брёвнами и глиной.

Степная сторона, обращённая к холмам, откуда осенью приходили печенеги, прикрывалась тремя пушками и семью пищалями. Их расставили у восточного и западного подъёмов.

Батарея на крыше, самая дальнобойная, могла похвастаться двумя семидесятишестимиллиметровыми пушками и тремя пищалями. Эти орудия, поднятые на высоту девятиэтажки плюс обрыв, могли достать до любого корабля, входящего в устье, и до любой точки в степи на полкилометра.