Сергей поперхнулся воздухом. Он сидел, глядя на генерала, и не верил своим ушам. Вот так, без предупреждения, без спроса – взять и выставить его нерождённого сына – да и сына ли? Разменной монетой в большой политике? У него внутри всё напряглось. Но он смолчал. Не стал перечить, не стал вставлять слово поперёк. Потому что понимал – не время.

Владимир перевёл взгляд на Сергея и долго смотрел на него. Потом кивнул – не спеша, с тем же выражением, с каким до этого разглядывал доспех генерала. Оценивая.

– Это хорошая мысль, – произнёс он наконец. – Моя младшая дочь Предслава ещё не просватана. Если у твоего воеводы родится сын – пусть будет так. Я дам за ней хорошее приданое. И тогда мы станем одним родом.

Он протянул руку через стол. Генерал пожал её – крепко, по‑мужски. Потом Владимир повернулся к Сергею и точно так же протянул руку ему. Сергей пожал княжескую ладонь, всё ещё ощущая лёгкий звон в ушах.

– Значит, договорились, – подытожил Владимир и снова взялся за кружку. – А теперь расскажи мне, князь, как твои люди делают тот красный кирпич. Я видел ваши печи. Это не простая глина. Там какая‑то добавка, иначе бы он трескался. Что вы в неё кладёте?

Максимов усмехнулся, и разговор покатился дальше – уже без прежнего напряжения, как между своими. Говорили о песке и извести, о температуре обжига, о том, как рубить шахту для добычи глины. Сергей слушал вполуха, всё ещё переваривая то, что только что случилось. Его сын – ещё не рождённый, даже не названный – только что был помолвлен с княжной. И это было настолько невероятно, что он просто сидел и молча пил чай, глядя на огоньки свечей.

Князь гостил ещё три дня.

Для Сергея эти дни слились в один бесконечный, выматывающий марафон. С утра, едва рассветало, Владимир уже был на ногах – свежий, цепкий, жадный до всего, что можно посмотреть и пощупать. И Сергей, как правая рука генерала, вынужден был таскаться с ним по всем мастерским, от домны до кузницы, от кузницы до кирпичного заводика, от кирпичного заводика до дракаров.

Князь вникал во всё. Он не просто смотрел – он задавал вопросы, от которых у мастеров порой округлялись глаза. Сколько частей песка на часть извести? Почему воздух в домну подаётся снизу, а не сбоку? Как долго выдерживать кирпич в печи и при каком жаре? Сергей переводил, уточнял, сам порой лез в записи, которые ему оставляла Анна. К полудню голова гудела, ноги ныли, а князь только входил во вкус.

После обеда начиналось второе испытание – пир. Не тихие посиделки за чаем, как в первый день, а полноценный, расширенный, с дополнительными лицами. Владимир приглашал за стол своих ближних воевод – тех, что помоложе и покрепче. Генерал выставлял офицеров. Главное соревнование – кто больше выпьет.

Сергею тоже приходилось. Не много, не до дна – но постоянно. Таков был ритуал: каждый тост, каждую здравицу, каждый новый гость за столом требовал хотя бы глотка. И он глотал – вино, местную медовуху, – и к вечеру в голове стоял туман, а язык начинал заплетаться.

Финал был всегда одинаков. Дружинники князя, ещё вчера державшиеся с достоинством, к полуночи накидывались в дрова. Кто‑то спал, уронив голову на стол. Кто‑то мычал песни, которых никто не понимал. Один, самый молодой, пытался достать кукушку из часов, пока не рухнул на лавку. Князь пил наравне со всеми, но оставался твёрд – только глаза краснели да голос становился ниже. Рядом с ним всегда сидели двое‑трое трезвых ближников, которые в рот не брали хмельного и следили за порядком. Офицеры девятиэтажки держались по‑разному. Горохов напивался, но оставался весел. Дронов мрачнел и начинал чертить какие‑то схемы прямо на столе, тыча пальцем в пятна от соуса. Петров аккуратно опрокидывал рюмку, «крякал», и молчаливо зыркал по сторонам. Колян, – а он тоже как‑то просочился, тихо сползал под стол и спал там, свернувшись калачиком, пока его не вытаскивали за ноги.

Сергей держался до последнего, но на третью ночь сдался. Его растормошила Анна – он даже не заметил, как она вошла. Взяла за плечо, встряхнула.

– Идём.

Он поднялся, кивнул князю – Владимир махнул рукой, мол, ступай, воевода, – и, шатаясь, побрёл в их временную квартиру. Упал на лежанку, не раздеваясь, и провалился в темноту.

На четвёртый день гости отбыли.

Собирались недолго. Княжьи дружинники, мучимые похмельем, строились неровной колонной, кутаясь в плащи. Кони фыркали паром, переступали с ноги на ногу. Сергей стоял у ворот, накинув тулуп поверх кольчуги, и ждал, пока закончатся прощания.

Владимир вышел последним. Он был в том же алом плаще, но без шлема – седые волосы схвачены простым кожаным ремешком. Остановился напротив генерала, обменялся с ним короткими словами – Сергей не слышал, о чём они говорили, но видел, как оба кивнули, потом обнялись.

Уже шагнув к коню, князь неожиданно повернулся к Сергею. Подошёл вплотную – так, что стал слышен запах конского пота и дыма, въевшийся в плащ.

– Береги сына, воевода, – сказал он негромко. – Я своё слово держу.

Сергей молча кивнул. Владимир хлопнул его по плечу – тяжело, по‑мужски, – и, развернувшись, пошёл к коню.

Колонна тронулась. Застучали копыта о мёрзлую землю, зазвенело железо, захлопали на ветру знамёна. Сергей стоял у ворот и смотрел им вслед, пока последний всадник не скрылся за гребнем холма. Потом медленно, не торопясь, побрёл к дому. В ушах ещё стоял гул вчерашнего пира, в висках – тупая, ноющая боль. Но на душе было спокойно.

По заведённому уже обычаю, едва последний всадник скрылся за холмом, генерал собрал совещание. Присутствовали все те же – основной костяк, без которого не обходилось ни одно важное решение, плюс Колян, которого непонятно для чего пригласили. Тот явился притихший, с красными после вчерашнего глазами, и сел в уголке, стараясь не привлекать внимания.

Генерал был в своей обычной одежде – простой рубахе, шерстяных брюках, домашних тапочках. Доспех, ещё вчера сиявший серебром и воронёной сталью, висел в углу на специальной распорке, и при взгляде на него всё ещё захватывало дух. Но сам Максимов, без шлема и плаща, выглядел по‑домашнему – усталый пожилой мужик, а не грозный правитель каменной крепости.

Он дождался, пока Вера Степановна обнесёт всех чаем. Та, как всегда молчаливая и собранная, расставила кружки, подвинула наполненную медом сахарницу и так же бесшумно удалилась на кухню. За окнами сеялся мелкий, нудный дождь. Сырость стояла такая, что даже в квартире с печью чувствовалась влажная тяжесть в воздухе. Но печь топилась исправно, гудела ровным, низким гулом, и в комнате было тепло, почти уютно.

– Ну‑с, товарищи, – начал генерал, обводя всех взглядом, – хочу вам сказать спасибо. То, что мы сделали за эти дни, – это не просто дипломатия. Это работа на столетия вперёд. Если всё пойдёт как надо, наши внуки будут жить в другом мире. И в этом ваша заслуга.

Он отхлебнул чаю, помолчал.

– Особо отличившихся представлю к награде. И к внеочередному званию.

Сергей знал что генерал не шутил. Реорганизацию наметили на начало весны, решив раздать всем, от мала до велика, погоны. Детей, само собой, не включали, но каждый взрослый, каждый подросток, каждый, кто носит оружие или работает на общее благо, будет встроен в вертикаль власти.

Сергей к новым звездам не стремился, для него это давно уже было неактуально, но понимал что вариант это единственно правильный, и что других просто нет. Демократия – это, конечно, хорошо. Но не здесь и не сейчас. Здесь и сейчас нужна чёткая, армейская дисциплина. Такая чтоб без сюсюканий. Чтобы каждый знал, кому подчиняется и за кого отвечает.

Покончив с похвальбами, генерал затребовал отчёты. Выслушал Петрова – о запасах и тратах. Выслушал Дронова – о том, что вторая партия пороха почти готова, но серы по‑прежнему не хватает. Почти не перебивал, только изредка кивал или хмурился.