Артиллеристы вскинули тяжелые трубы, уперев их в развилки подставок. Фитили тлели, и каждый пищальник молился, чтобы не дать осечку. Наводчики целились в самую гущу, в центр клина, туда, где ехали самые тяжёлые всадники.

Сорок метров. Тридцать.

– Пли!

Грохнуло. Пищали ударили почти в упор, и передние ряды клина исчезли. Лошади, пробитые картечью, рухнули, увлекая за собой всадников. Кого‑то просто разорвало на куски, и кровавая взвесь осела на траву. Задние, не успев затормозить, врезались в упавших, и на мгновение атака захлебнулась.

– Первая шеренга, щиты! Вторая, копья! Заряжай! – орал инструктор.

Пищальники, обжигая руки о горячие стволы, работали как заведённые: прочистить ствол банником, засыпать порох, забить пыж, уложить картечь, прибить, снова пыж. Дым окутал каре, и в этом дыму, спотыкаясь о тела, степняки уже перестраивались.

Они отхлынули, развернулись и снова пошли. На этот раз шире, охватывая каре с двух сторон, пытаясь разорвать строй.

– Барабан, беглый! – крикнул инструктор.

Володя поднял палочку, и ритм сменился. Частые, гулкие удары, как пульс загнанного зверя. Сердце билось в такт, и шестьдесят человек, повинуясь этому ритму, перешли на бег. Каре качнулось, углы поплыли, но строй удержался. Они бежали навстречу врагу, и это было страшно – шестьдесят против трёх сотен.

И тут случилось то, чего Сергей не ожидал.

Ритм дрогнул, замирая вместе с каре, а из центра, прямо из‑за спин барабанщиков, вылетели небольшие цилиндрики – три штуки, один за другим. Они описали дугу и упали перед наступающими всадниками. В следующий миг из них повалил дым. Густой, непроглядный, клубящийся, ядовито‑красный, как кровь, как раскалённый уголь. Он вздымался вверх, растекался в стороны, застилая поле между каре и врагом.

Степняки, уже пришпорившие коней для решающего удара, влетели в эту стену и пропали. Кони заржали, встали на дыбы, отказываясь идти в красное марево. Задние ряды, не видя ничего, кроме клубов дыма, замедлились.

– Барабан, беглый! – крикнул инструктор.

Ритм тут же сменился. Частые, гулкие удары. Каре пошло в сторону, разворачиваясь ромбом к атакующим.

– Пищальники, залп!

Снова грохнуло. На этот раз не все стволы – одна пищаль дала осечку, но остальные ударили прямо в дым, и вторая волна захлебнулась. Кони, совсем обезумевшие от грохота, вставали на дыбы, сбрасывали всадников, топтали их копытами.

Но кое‑где враг всё равно добежал, и каре содрогнулось. Лязг железа, крики, ржание – всё смешалось. Один из щитоносцев, тот белобрысый паренёк на которого Сергей обратил внимание, не выдержал, бросил щит и побежал, но сделать успел всего три шага, – стрела вошла ему между лопаток. Инструктор даже не обернулся.

Барабан надрывался. Ритм держал строй, не давал рассыпаться. Кто‑то упал, его место занял второй, третий. Щиты трещали, копья ломались, но строй держался.

И тогда степняки пошли на третий заход. Пищальники выстрелили в упор – на этот раз все стволы, – и передняя шеренга врага легла. Но задние уже рвались внутрь.

– Держать! Держать! – орал инструктор.

Строй трещал по швам. Люди падали, их оттаскивали в центр. Кровь заливала траву, и Сергей уже толком ничего не видел, слыша только глухие удары неумолкающего барабана: бум… бум… бум… Он бы давно кинулся на выручку, но понимал что еще не время, что сейчас он ничем не поможет, если кому и суждено выжить в этой давке, так только тем кто стоит внутри несгибаемого каре. Чуть не плача, он слушал как стучит барабан и молился, чтобы бомбы прилетели скорее.

И они прилетели. Сразу три штуки.

Грохот перекрыл всё. Взрывы разметали коней и людей, и уцелевшие, побросав оружие, бросились врассыпную. Третья атака захлебнулась.

– Сомкнись! Копья к бою! – гаркнул инструктор, и каре, залитое кровью, израненное, но живое, снова ощетинилось железом.

– Пора! – заорал Сергей, пришпорил Лену и, махнув витязям, рванул вперёд. Следом, гремя железом, пошла дружина Бабки. Все три десятка врезались в перемешавшиеся ряды степняков с фланга, и началась резня.

Первым, кто встал на пути Сергея, оказался воин в ламеллярном доспехе – длинные стальные пластины, скреплённые кожаными ремнями, покрывали его от плеч до колен. Поверх доспеха был накинут тёмно‑синий плащ, расшитый серебряной нитью. Лицо, изрезанное глубокими морщинами, говорило о возрасте, но глаза горели молодой, неукротимой злобой. Скулы – широкие, как у всех степняков, – туго обтянуты сухой, обветренной кожей. В правой руке он сжимал тяжёлый шестопёр – шипастое навершие на длинной рукояти, которым можно было крушить и щиты, и шлемы. Левой он натягивал повод, разворачивая коня навстречу Сергею.

Лена, словно почуяв достойного врага, сама взяла чуть в сторону, давая Сергею угол для удара. Воин ударил первым – шестопёр обрушился сверху, целясь в голову. Сергей уклонился, пропуская шипастый шар мимо, и рубанул ответно – меч лязгнул по стальным пластинам, высекая искры, но не пробил. Тогда Сергей, почти не думая, дёрнул левой рукой, нажал большим пальцем тугую кнопку на наруче, и грохнул выстрел – дробь ударила врагу в лицо с расстояния вытянутой руки. Воин захрипел, выпустил шестопёр и начал заваливаться с коня, заливая синий плащ кровью.

Слева, в десятке шагов, Магомед схватился с другим знатным степняком – молодым, мощным, в золочёной кольчуге поверх кожаной рубахи. Шлем его был украшен волчьим хвостом, а в руке блестела сабля с рукоятью, оплетённой золотой проволокой. Он крутил ею над головой, рассыпая солнечные блики, и что‑то орал – то ли боевой клич, то ли проклятие. Магомед встретил его молча, без крика. Булава описала короткую дугу и обрушилась на врага – сначала по коню, перебивая хребет, потом по всаднику, когда тот попытался вскочить с земли. Золочёный шлем смялся, как бумажный.

Правее Вадим и Нурлан прорубались сквозь группу пеших – тех, чьих коней уже убили. Один из них, приземистый, с выбритой до блеска головой и лицом, покрытым ритуальными шрамами, бросился на Вадима с двумя ножами, пригнувшись, как зверь. Вадим принял первый нож на щит, второй – на наруч, а потом коротко ударил мечом снизу вверх, распарывая врагу живот. Степняк упал на колени, выронил ножи и завалился лицом в траву.

Но не все они умирали молча. Один, уже раненый, с перебитой ключицей, пытался ползти, зажимая рану свободной рукой. Он поднял на Сергея чёрные, полные ненависти глаза и прохрипел что‑то на своём языке, скорее всего проклятие. Сергей, проезжая мимо, опустил меч и коротко, без замаха, добил. Проклятие оборвалось.

Дружина Бабки работала методично, как на забое скота. Они не входили в азарт, не орали, не тратили силы на лишние движения. Короткий укол копьём – и следующий. Кондрат Бабка, в своём волчьем шлеме, спокойно прошел вдоль строя, добивая раненых, и на его лице не было ни злости, ни радости. Только удовлетворение хорошо сделанной работой.

Степняки, зажатые между каре и контратакой, ломались. Сначала побежали одиночки, потом группы, потом вся масса, ещё минуту назад грозная, превратилась в беспорядочное стадо, рванувшее обратно в степь. Их не преследовали – сил уже не было.

Через несколько минут всё было кончено.

Поле перед укреплениями было усеяно телами. Сотни тел. Где‑то в степи ещё догорала трава, и чёрный дым поднимался к небу. Кто‑то стонал, кто‑то пытался ползти, но большинство лежали неподвижно. Ветер шевелил гривы убитых коней, и пахло палёной шерстью и железом. Сергей, тяжело дыша, вытер меч о гриву Лены и оглядел поле. Витязи были живы. Каре стояло. Флаг плескался на крыше. И это было всё, что сейчас имело значение.

Вечером, когда «разгреблись» немного, генерал собрал совещание. Народу было мало – только основные «игроки».

Сергей сидел у стены, на шатком табурете, и чувствовал, как гудят ноги.

Генерал стоял у карты, но не смотрел на неё. Он выглядел уставшим, хотя держался прямо.