Следующая песня была тихой. «Купола российские». Он запел её почти шёпотом, и голос его, густой и низкий, дрожал, как пламя свечи на сквозняке. «Купола в России кроют чистым золотом – чтобы чаще Господь замечал». Слово «Россия» было незнакомым, и Мстислав, прищурившись, бросил короткий вопрос генералу – тот склонился к уху князя и что‑то тихо объяснил. Князь замер. Он сам строил церкви, сам молился, но эта строчка была не про казённую веру – про глубинную, почти языческую надежду, что Небо всё видит. «Душу, сбитую утратами да тратами» – вот это было про него. Он сидел, не шевелясь, глядя в стол, и только пальцы его, лежавшие на скатерти, медленно сжимались в кулак.

Потом Магомед встряхнулся, расправил плечи и ударил по струнам резко, зло. «Я не люблю». Это был уже не шёпот – манифест. «Я не люблю, когда мне лезут в душу, тем более – когда в неё плюют». Мстислав поднял голову. Он, всю жизнь боровшийся за власть, травивший и предававший, предаваемый сам, понял это мгновенно, хоть слова и звучали по‑чужому. «Я не люблю насилья и бессилья» – он, воин и государь, кивнул. После финального аккорда князь медленно поднялся, поднял кружку и произнёс одно слово:

– Правда.

Это было высшей похвалой. Зал выдохнул, загудел, но Магомед ещё не закончил. Он оглядел зал, задержал взгляд на Мстиславе и запел. Голос его взлетел, как боевой стяг над дружиной: «Здесь вам не равнина, здесь климат иной…» Воины зашевелились, выпрямились. Это была уже не песня – приказ. Гимн тех, кто идёт до конца. Когда отзвучал последний аккорд, Магомед опустил гитару на колени и замолчал.

Тишина стояла такая, что было слышно, как ветер гудит за стенами. Потом Мстислав снова поднялся. Он обошёл стол, подошёл к Магомеду и положил руку ему на плечо.

– Ты не просто воин, – сказал он негромко. – Ты – скальд. Слова твои порой непонятны, но правда, что стоит за ними, ясна каждому. Береги свой голос. И береги эти песни. Они стоят целого войска.

Магомед молча кивнул. Пир закончился. Началось что‑то другое.

После концерта гости протрезвели. Песни Магомеда вытрясли из них хмель, и теперь за столом снова звучали трезвые голоса. Начался тот разговор, ради которого они и прибыли.

Мстислав поднял бокал с вином – на этот раз не кружку, а именно бокал, хрустальный, с тонкой ножкой, – и заговорил.

– Я подниму этот кубок за моего батюшку, великого князя Владимира. Да продлят боги его годы.

Все выпили. Мстислав поставил бокал и продолжил, уже без тоста, по‑деловому:

– Батюшка думает о походе на Корсунь. Давно думает. И был бы рад видеть в своём войске вашу дружину. Флотом ли, конными, пешими – любыми. Грохочущее оружие, о котором столько говорят, помогло бы взятию крепости одним своим присутствием. Ромеи боятся его. Мы это знаем.

Генерал выслушал, не перебивая, покивал, потом поднялся и жестом пригласил князя к выходу.

– Прогуляемся, князь. Воздухом подышим. Есть разговор.

Они вышли. Сергей знал, зачем. Максимов не хотел при посторонних распространяться о пленении Зои и протоспафария.

Отсутствовали они долго. За столом успели выпить ещё по нескольку раз, и Сергей заметил, как градус снова пополз вверх. Сначала осторожно, потом всё смелее. К тому моменту, когда генерал и Мстислав вернулись, застолье опять гудело. Но сам князь выглядел иначе. Хмель, и так слетевший после песен Высоцкого, сошёл окончательно. Он был трезв, собран и весьма озабочен. Видимо, новость о двух пленниках императорской крови произвела впечатление.

Сергей, воспользовавшись паузой, вышел на воздух – размять ноги, глотнуть свежего ветра. У гостевого дома, под открытым небом, были накрыты столы для тех дружинников, что остались снаружи. Эксклюзивов им не выставили, но в спиртном не ограничивали. Итог получился закономерным: гости были пьяны в дым, как и дружинники Бабки, те, что были не на дежурстве и с удовольствием составили людям Мстислава компанию.

Сергей постоял, глядя на эту картину, усмехнулся и вернулся в дом. Там, за столом, князь и генерал о чём‑то негромко переговаривались, склонившись друг к другу. Разговор явно шёл серьёзный. И, судя по выражению лица Мстислава, то, что он услышал от Максимова, меняло его планы.

В итоге просидели долго, почти до утра. Сергей дважды задрёмывал, роняя голову на грудь, но кое‑как продержался. Когда наконец разошлись, за окнами уже серело.

До своей квартиры он добрался на автопилоте. Снял с себя ненавистные железки – бросил их грудой в углу и рухнул на диван, уснув ещё в полёте. Последнее, что помнил, – мягкий толчок подушки под головой. И всё. Темнота.

Проснулся снова от горна. Солнечный луч, пробившийся сквозь стекло, упирался прямо в лицо. Сергей зажмурился, прикинул угол – судя по всему, время близилось к десяти. Анна уже не спала. Она сидела на кухне, и оттуда тянуло запахом сваренного пшеничного кофе.

Поднявшись, он прошлепал в ванну, умываться, а закончив моцион, заглянул за перегородку, где в кроватке спал сын. Постоял над ним несколько секунд, потом прошёл на кухню.

Анна поставила перед ним кружку с дымящимся напитком и тарелку с остатками вчерашнего хлеба, накрытого кусочком сыра.

– Опять тревога? – спросила она.

– Не знаю, – Сергей отхлебнул кофе, поморщился – тот горчил. – Вряд ли. Будь что‑то серьёзное, до сих пор бы дули. Может, заметили кого?

Он выглянул в окно, но причину тревоги с этого ракурса не увидел. Только обычная утренняя суета: рыбаки тянули сети к воде, у кузницы разводили огонь, на плацу уже строились отроки. Всё как всегда.

Закончив завтрак, Сергей поднялся и принялся надевать доспех. День сулил жару, и при одной только мысли о стоянии в железе под солнцем портилось настроение. Но иначе никак. Он воевода, поэтому должен соответствовать. На него смотрят, на него ровняются. Он затянул ремни, поправил перевязь, получил поцелуй от Анны и вышел.

Первым делом на крышу. И не столько чтобы выяснить, почему дудели, сколько по привычке. Почти каждое своё утро он начинал с кругового обзора. Поднимаясь по лестнице, с сожалением глянул на бездействующий лифт. После вчерашнего он хоть и не болел похмельем, но чувствовал себя порядком уставшим. Разбитость какая‑то, что ли…

На крыше было спокойно. Дежурные заступили не так давно и сонными пока не выглядели. На вопрос, что случилось и по какому поводу дули тревогу, Сергей получил ответ ожидаемый:

– Заметили что‑то на холмах. Пока присматривались – оно исчезло. Может, косули.

Понимая что каких‑то особых подробностей не услышит, Сергей кивнул и прошёлся по периметру крыши, осматриваясь. Всё как всегда, кроме стоящих на якоре ладей. Печи дымили – к домне и той, что для обжига кирпича, прибавилась ещё одна, в которой обжигали известняк. Неподалёку, на обрыве, нашли выход породы и потихоньку таскали, производя так необходимую для селитряных ям и строительства известь. Процесс не сложный: добыл – обжёг – погасил. Но нужны объёмы, тем более при том количестве новых ям, которые закладывали. И дрова. По ближайшим берегам и так лесов немного, а такими темпами, какие требовались, скоро совсем не останется. Домна работала на древесном угле, его выжигали внизу, в специальных ямах. И по‑хорошему, для всего остального нужен уголь каменный, но поблизости его не было, а искать за тридевять земель требовало ресурсов.

В первую очередь – людских. Люди. Вот чего постоянно не хватало девятиэтажке. Рабочих рук. Гребцов. Кузнецов. Строителей. Тех, кто будет добывать, обжигать, копать, таскать. Двести освобождённых с дромона – это хорошо. Но мало. Катастрофически мало для того, что они затеяли.

Примерный план на этот день Сергей представлял. Сначала завтрак в той же компании. Потом обход территории – показать князю всё, что ему интересно. Когда Сергей сопровождал Владимира, тот лично заглянул за каждый угол и залез в каждую щель. Мстислав, конечно, не отец, но тоже своего не упустит. Единственное табу – девятиэтажка. Туда чужих пускать пока не собирались. Хватит с них гостевого дома.