Сергей поблагодарил, надел наручи, несколько раз сжал и разжал кулак. Вроде удобно.

– Смотри‑ка, – Артём вытянул руку в сторону степи. – Кажись, переговорщик едет.

И точно. От общей массы всадников отделилась фигура и рысью направилась к девятиэтажке. Сергей, не дожидаясь команды генерала – а за переговоры отвечал всегда он, – взялся за луку седла. Лена зафыркала, но сильно возражать не стала. Он вставил ногу в стремя, перекинул другую и, устроившись наверху, ткнул кобылу пятками в бока. Та мотнула головой, но пошла – нехотя, шагом, словно делая одолжение.

Двигаясь навстречу всаднику, Сергей соображал, на каком «албанском» будет вести переговоры. Печенежского он не знал. Хазарского – тем более. Может, степняк сам говорит по‑славянски? Так‑то многие из них знали язык соседей.

Но чем ближе подъезжал всадник, тем яснее становилось: это не переговорщик.

Не бывают переговорщики такими. Слишком фактурный.

Он был огромен – на голову выше любого из витязей, хотя сидел на такой же низкорослой степной лошадке, и та прогибалась под его тяжестью. Плечи – шире воротного проёма, грудь колесом, обтянутая почерневшей от пота кожаной бронёй с нашитыми на неё железными пластинами. Руки – как две кувалды, одна сжимала повод, вторая – короткое копьё с бунчуком из конского хвоста. Лицо – широкое, скуластое, с приплюснутым носом и глубокими шрамами через обе щеки. Глаза – узкие, раскосые, чёрные, как уголь, – смотрели на Сергея без тени страха или любопытства. Только злоба. Только презрение. На поясе висела кривая сабля в ножнах, за спиной – короткий лук и колчан, полный стрел с трёхгранными наконечниками.

Не доезжая нескольких десятков метров до Сергея – а тот ехал медленно, несмотря на тычки и просьбы: Лена категорически не желала разгоняться, – всадник вынул что‑то из кожаной сумки, притороченной к седлу. Размахнулся и швырнул.

Предмет пролетел по дуге и шлёпнулся в траву в нескольких шагах перед Сергеем. Тот натянул повод, Лена нехотя остановилась, и он пригляделся.

Голова. Человеческая. Русые волосы, светлая кожа, застывшее выражение ужаса на мёртвом лице. Славянин. Вроде не знакомый.

Сергей поднял глаза на всадника. Тот стоял неподвижно, глядя на него сверху вниз – хотя оба были на конях, он умудрялся смотреть именно так. Ни слова, ни жеста. Только злоба во взгляде.

Что этот тип хотел сказать срубленной головой, Сергей не понял. Но знал наверняка – что‑то этот жест да значит. Может послание. А может предупреждение.

Тем временем толпа всадников продолжала приближаться, даже не думая останавливаться. От первого ряда обороны Сергей с переговорщиком стояли метрах в трёхстах, и до подъезжающих было примерно столько же. Ещё немного – и они попадут под огонь камнемётов с бомбами и, разумеется, пушек. Пушки доставали и дальше, но картечь на такой дистанции теряла убойную силу, а ядра, ввиду мелкого калибра, не показывали серьёзного эффекта.

Передние всадники уже неслись галопом, задние подтягивались, и вся масса, разлившаяся по степи, катилась вперёд, как живая река. Гул копыт нарастал, превращаясь в низкий, вибрирующий грохот, от которого дрожала земля.

Тормознули они лишь метрах в пятидесяти от Сергея. Без команды, без сигнала – передний ряд осадил коней, и задние, напирая, сбились в плотную, ощетинившуюся копьями стену. Кони храпели, роняя пену с удил, всадники перекрикивались гортанными голосами. Пыль, поднятая тысячами копыт, висела в воздухе серым облаком, и сквозь неё поблёскивали сабли и наконечники стрел.

А потом зашевелился «непереговорщик» Он не спешивался. Осадил коня, развернулся боком и медленно, картинно проехался вдоль строя, выкрикивая что‑то гортанное, резкое. Степняки отвечали ему воем и свистом. Он стянул с плеча лук, поднял над головой, потряс им. Потом выхватил саблю – клинок блеснул на солнце, – и принялся рубить воздух. Конь под ним плясал, роняя клочья пены, а он сидел, как влитой, орал, и так бил себя кулаком в грудь, что железные пластины звенели под ударами.

Потом осадил коня, вытянул руку с саблей и ткнул остриём прямо в Сергея. Узкие чёрные глаза горели злобой и азартом. Жест был понятен без перевода.

Выходи. Один на один.

Сергей смотрел на него и молчал. Страха не было, но он понимал, этот бульдозер порвёт его, как тряпку. Нет, драться с этим монстром он не будет, возможно среди дружинников Бабки найдутся желающие, но и то вряд ли.

Оглянувшись, он заметил что на бруствере устанавливают дополнительные орудия, видимо снятые с кораблей. Надо потянуть время.

Как? Может тоже изобразить пантомиму?

Глупо, конечно, но выбора не было: ещё пара минут – и расчёты орудий изготовятся. Камнемёты на крыше наверняка уже скрипели воротами, готовые в любой момент метнуть глиняную смерть. Пушки наведены, артиллеристы дрожат от нетерпения. Теперь главное дать подготовиться первой линии, и убраться отсюда, не словив стрелу в спину.

Он развернул Лену лицом к врагу, выпрямился в седле и, стараясь, чтобы голос звучал как можно громче, заорал. Без слов, просто какую‑то околесицу, подражая тому что слышал от варягов в бою. Степняки притихли. Сергей выхватил меч, поднял над головой и принялся рубить воздух – медленно, картинно, как делал тот бульдозер. Клинок свистел, рассекая пыльный воздух.

Сергей стукнул себя кулаком в нагрудник – раз, другой, третий, – и кольчуга отозвалась глухим, погребальным звоном. Он вытянул руку в сторону девятиэтажки, ткнул пальцем в белую коробку на обрыве, потом в степняков, потом провёл ребром ладони по горлу.

Краем глаза покосился на бруствер – там ещё копошились. Значит, надо тянуть дальше. Ещё минуту. Ещё полминуты. И вдруг, словно прозрение, он вдруг с пугающей ясностью понял: это всё. Он не успеет. Он умрёт здесь, на этой выжженной траве, в трехстах шагах от дома, где спит его сын. Сын, которого он видел всего раз. Анна останется одна.

Отходить. Надо отходить. Медленно, не поворачиваясь спиной, так чтобы никого не спровоцировать. Мысль обнадежила. Сергей тихонько поерзал в седле, и вспоминая как заставить кобылу сдать задом, несмело потянул поводья. Во только Лена его не поняла, и вместо того чтобы попятиться, всхрапнула громко, прижала уши и рванула с места. Вперёд. Не обратно.

Этого Сергей никак не ожидал, и едва не вылетев из седла – вцепился в кобыле в гриву.

Зато великан обрадовался – на его изуродованном шрамами лице расплылась ухмылка. Не спеша он развернул коня, вскинул саблю, и толпа за его спиной взвыла – тысячеголосый, торжествующий вой, предвкушающий кровь.

Первое столкновение едва не вышибло Сергея из седла.

Великан налетел стремительно, сабля описала сверкающую дугу и обрушилась сверху и наискось, с потягом, так, как рубят дрова. Сергей успел выставить щит. Удар был такой силы, что левое плечо онемело до локтя. Был бы щит деревянным – бабай разрубил бы Сергея вместе с ним, от темени до пояса. Но металл выдержал. Клинок скрежетнул по железу, оставив глубокую зазубрину, и ушёл в сторону. Толпа за спиной великана, только что завывавшая в предвкушении крови, издала изумлённый гул.

Сергей не успел ничего сообразить, как Лена уже развернулась сама, не дожидаясь команды. Она всхрапнула, мотнула головой и с гиканьем бросилась на степняка, словно это она, а не всадник, решала, кому жить, а кому умирать. Сергей выставил вперёд руку с мечом, одновременно пытаясь нашарить большим пальцем кнопку пьезоэлемента на наруче. Не вышло. Чтобы нажать её, нужно было разжать хватку, а это значит выронить меч. Он выругался и оставил эту затею.

Они сблизились. Сергей уже видел белки глаз великана, его оскаленный рот, его саблю, занесённую для нового удара. Но за мгновение до сшибки Лена вдруг резко скакнула в сторону – ушла, как уходят от столкновения лошади в табуне, – и, пропуская мимо чужого жеребца, тяпнула его зубами за шею. Тот заржал от боли, сбился с шага, манёвр вышел отменный.