Толпа одобрительно загудела. Мстислав поднял руку, призывая к тишине, и отдал короткий приказ. Дружинники начали расчищать площадку. Предстоял поединок. Не до смерти – князь специально оговорил это, – но до первой крови или до признания. Сергей расстегнул перевязь, снял парадный доспех и надел простую кольчугу переданную кем‑то из окружающих. Степко сделал то же самое – стащил кафтан, поправил пояс с саблей.

Подготовка заняла несколько минут. Зрители образовали широкий круг. Бабка, назначенный судьёй, встал в центре и поднял руку. Принесли щиты – круглые, деревянные, обтянутые кожей. Сергей взял свой, взвесил, проверил крепления. Степко взял второй.

– До первой крови или до признания, – объявил Бабка. – Князь свидетель, дружина свидетель. Сходитесь.

И опустил руку.

Первый удар Темир нанёс без промедления. Сабля взлетела, описала сверкающую дугу и обрушилась наискось – так рубят степняки, целясь не в доспех, а в сочленение, туда, где кольчуга переходит в наплечник. Сергей принял удар на щит, но сабля скользнула по коже, оставив глубокую зарубину, и он почувствовал, как дрогнула рука. Быстрый. Очень быстрый. И злой.

Темир кружил вокруг него, двигаясь по‑степному – мягко, пружинисто, не отрывая пяток от земли. Его раскосые глаза горели сосредоточенностью. Сергей выждал. Он знал: молодость берёт скоростью, но не выносливостью. Нужно дать ему выложиться. Ещё один удар – сабля свистнула у самого виска, и Сергей ушёл в сторону, пропуская клинок мимо. Ответил коротко – меч лязгнул о край щита, Темир даже не покачнулся.

Они сошлись снова. Темир атаковал яростно, без передышки – сабля мелькала, рассекая воздух, и каждый удар был нацелен туда, где кольчуга не прикрывала тело. Сергей принимал их на щит, но дерево трещало, кожа лопалась, и после третьего столкновения щит разлетелся в щепы. Он отбросил обломки и ударил в ответ, расколов щит Темира.

Теперь оба стояли друг против друга, вооружённые только клинками, и толпа затаила дыхание. Все понимали: сейчас начнётся настоящее.

И Сергей начал.

Он двинулся вперёд – не так, как раньше, а легко, почти танцуя. Темир ударил, целясь в грудь, но Сергей ушёл в сторону, пропуская саблю мимо, и даже не ответил. Только улыбнулся – спокойно, как учитель, который даёт ученику показать всё, что тот умеет.

Темир взревел и бросился в новую атаку. Сабля описывала широкие дуги, рассекала воздух, но каждый раз встречала пустоту. Сергей уклонялся, нырял под удары, отступал ровно настолько, чтобы клинок проходил в пальце от кольчуги, и ни разу не поднял меч для блока. Он играл. И это видели все.

– Быстрее, Степко, – бросил он негромко. – Ты же хотел доказать.

Темир зарычал, и в его глазах мелькнула ярость. Он рванулся вперёд, забыв о защите, и нанёс рубящий удар сверху – страшный, способный раскроить череп. Сергей шагнул в сторону, пропуская саблю, и одновременно коротко, почти небрежно ударил плашмя по запястью. Сабля звякнула и вылетела из разжавшихся пальцев, описав дугу и воткнувшись в землю в трёх шагах.

Темир замер. Сергей, не останавливаясь, локтем ударил его в лицо, развернул и заставил опуститься на колени. Остриё меча упёрлось в горло.

– Ну что, теперь веришь?

Темир дышал тяжело, хватая ртом воздух, и в его раскосых глазах больше не было сомнения.

– Верю, – выдохнул он.

Сергей убрал меч и протянул руку. Темир, помедлив, ухватился за неё и поднялся. Он был бледен, на скуле наливался синяк, но глаза смотрели прямо. И в них больше не было сомнения.

– Ты – великий воин, – сказал он глухо. – Прости меня.

Сергей сунул меч в ножны и пожал плечами.

– Бывает.

Толпа взорвалась. Дружинники орали, стучали оружием, и в этом рёве смешалось всё – и облегчение, и восторг, и почти суеверный ужас перед тем, что они только что видели.

А дальше всё пошло по накатанной.

Завтрак плавно перетёк в обед, обед – в ужин, а ужин затянулся до утра. Сергей не пил – только поднимал свой кубок и ставил обратно, – но даже так высидеть столько времени за столом почти без перерыва было выше его сил. Мышцы затекли, веки слипались, а гул голосов давил на уши.

Дружинникам же всё было в радость. Они ели, пили, снова ели и снова пили. Кто‑то, уже не разбирая, где свой, где чужой, обнимался с соседом и горланил песни – те что вчера пел Магомед, только перевранные, с дикими акцентами, но с тем же надрывом. Костры горели до рассвета, и столы ломились от рыбы, мяса и хлеба. Сергей заметил, что Темир сидит среди Бабкиных дружинников и что‑то оживлённо обсуждает, размахивая рукой – синяк на скуле уже заплыл, но парень выглядел довольным.

Еще Сергей обратил внимание что Мстислав почти не пил. Он сидел рядом с генералом, и они постоянно склонялись друг к другу, о чём‑то перешёптываясь. Даже когда к столу позвали Володю и битый час восхваляли его подвиг, князь хоть и поднимал кубок, но пригублял через раз.

Сергей слушал эти восхваления и думал, что мальчишка заслужил каждое слово – а сам он уже с трудом различал слова. Голоса сливались в монотонный гул, веки налились свинцом, и он поймал себя на том, что клюёт носом, лишь усилием воли удерживая спину прямой.

И только утром, точнее уже в обед третьего дня, когда гости всё же отбыли, натужно скрипя вёслами под похмельные стоны гребцов, он выдохнул с облегчением, развернулся и, не прощаясь ни с кем, побрёл к девятиэтажке. Поднялся на свой этаж, толкнул дверь, стянул с себя металлолом, пропотевшую рубаху, штаны, и рухнул на диван, стараясь забыть о проблемах.

А было их много. От тех что висели дамокловым мечом с самого появления здесь, до относительно мелких. Можно сказать бытовых. Например имя.

До сих пор они не дали ребёнку имя. Вариантов была тьма: от банального Иван до всяких Всеволодов, Изяславов и даже придуманных, типа Всероссов и им подобных. Сергей морщился, когда Анна зачитывала очередной список, а она, увлёкшись, перебирала имена, как перебирают бусы в шкатулке – примеряла, откладывала, снова доставала. И даже не в том дело было, что спорили. Нет. Сергей был уже готов согласиться на любое. Но Анна никак не могла определиться. Первый ребёнок девятиэтажки, которому уготована великая судьба – так она считала, – и вдруг Ваня. Просто Ваня. Нет, это несерьёзно.

– Его будут знать через тысячу лет, – говорила она, глядя на спящего сына. – Историки напишут: «… и тогда великий князь…» – И? И что? Понимаешь? Это не просто имя. Это судьба.

Сергей кивал, не споря. В конце концов, какая разница. Главное, чтобы здоровым рос.

Мстислав тоже внёс свою лепту. Его договор с генералом предполагал объединение через родство. Разумеется, уже не через первого сына Сергея – после того как Владимир заочно помолвил мальчика с Предславой, князь Тмутараканский отступил, но предложил другое: скрепить союз через тех детей что родятся после. И нет, тут Сергей тоже не протестовал. Во‑первых, от того что он действительно не был против, во‑вторых, потому что никого «рожать» больше не собирался, – этого бы поднять.

А время шло.

На пятый день после отъезда Мстислава, ближе к вечеру, Сергей был на крыше и первым заметил всадника. Конь скакал к частоколу, взмыленный, с пеной на удилах. Всадник – один из разведчиков Бабки – едва держался в седле. Кольчуга пробита в двух местах, на левом плече темнела запёкшаяся кровь, рука висела плетью.

Сергей сбежал вниз, перепрыгивая через две ступеньки. У ворот уже собрались люди – Бабка, несколько дружинников, подоспевший Петров. Раненого стащили с коня, уложили на землю, дали воды. Он пил жадно, захлёбываясь, и вода текла по подбородку, смешиваясь с кровью и пылью.

– Хазары… – выдохнул он, оторвавшись от бурдюка. – За холмами. Ударили с двух сторон. Человек пятьдесят, не меньше. Меня послали передать…

Он закашлялся, сплюнул кровью. Сергей присел перед ним на корточки.