Барабаны забили снова – часто, яростно, словно сердце, бьющееся в последний раз. И под этот бой, под грохот рушащихся постаментов, под вой пламени Сергей стоял и смотрел на огонь. Пламя отражалось в серебре его доспеха, плясало на чеканной мыши, на земном шаре, на чёрных прожилках воронения.

Восемнадцать. Для такой победы – капля в море. Минимум. Так говорил разум. Но где‑то глубже, там, куда разум не дотягивался, была пустота, грусть и печаль. А может, и не только это.

Следующая неделя прошла в каком‑то угаре. Дел было очень много. Основное – захоронение сотен кочевников в селитряные ямы, которые нужно было ещё выкопать. Хорошо ещё, жары не было, но там где проходило побоище, запах стоял такой, что непривычного человека выворачивало наизнанку. Те, у кого дома в закромах нашлись строительные маски, передали их похоронной команде, но даже через фильтрующие элементы ощущения были незабываемыми. Мухи тучами вились над полем, и их гул стоял над степью, как низкое, непрерывное жужжание.

А ещё Колян. Сергей, под натиском всего навалившегося, не сразу понял, что друга нет рядом. Последнее время они пересекались не часто – каждый был занят своим, – и Колян как‑то выпал из поля зрения. А между тем его ранили. Две стрелы в грудь, одна в ногу. Самое страшное прошло, когда он был на пороге смерти – его отнесли к тем, кому прочили не дожить до утра. Но он выжил. Ирина Аркадьевна сказала, что жить будет, но до выздоровления ещё очень далеко. Месяца три, не меньше. Колян же, лёжа в раскоряк на койке, утверждал, что встанет уже через неделю. Сергей ему, понятно, не верил, но не разубеждал – чтобы не расстраивать.

Письмо тоже не доставили. Генерал опасался, что после кочевников римляне пришлют ещё кого‑нибудь или ударят сами, и, так как пороха и людей было мало, рисковать отправкой кораблей в Севастополь не стал.

Севастополь. Он так и называл этот город, сказав при всех, что когда‑нибудь там тоже поднимется имперский флаг.

Утром седьмого дня Сергея разбудил горн. Играл он тревогу, но такую – не страшную. Настойчивую, но без надрыва. Скорее сигнал «внимание», чем «к оружию».

Он поднялся, стараясь не разбудить Анну с сыном, и босиком, в одной рубахе, вышел на балкон. В лицо ударил холодный, влажный воздух – с моря тянул утренний бриз, и над водой ещё стелился туман. На широкой глади моря никого не было, поэтому Сергей поднёс к глазам коляновский бинокль, всматриваясь в серую ленту реки, уходящую к верховьям.

Ладьи.

Он насчитал тринадцать штук. Длинные, узкие, с высоко задранными носами и кормами. Носы украшали резные звериные головы: кони, медведи, грифоны, – грубоватые, но по‑своему выразительные. Вдоль бортов, в специальных держателях, висели круглые щиты, расписанные красным и белым.

Мачты несли по одному прямому парусу, сейчас убранному и свёрнутому в тугой рулон. Ладьи шли на вёслах – длинных, по дюжине с каждого борта. На каждой ладье сидело не меньше полусотни гребцов и воинов. Их кольчуги тускло блестели в утреннем свете.

И самое главное, заставляющее выдохнуть, над мачтами, на тонких древках, развевались стяги. Красное полотнище с золотым трезубцем – Мстислав.

Умывшись и приведя себя в порядок, Сергей с грустью посмотрел на доспех, висевший на распорке. Красивый, спору нет. Но тяжёлый. И жаркий. Он вздохнул и принялся облачаться. Когда выходил на балкон, бросил взгляд на градусник, прибитый к косяку ещё в прошлой жизни. В половине седьмого утра было уже плюс двадцать четыре. Это значило, что днём столбик полезет за тридцать. Щеголять в железе в такую жару – то ещё удовольствие. Но выйти к гостям без доспехов, в «домашнем», вообще не вариант.

Внизу, у выхода из подъезда, он столкнулся с Дроновым. Тот, щурясь спросонья, выбирался из подвала, где располагалась оружейная кладовая – туда складировали материалы и готовые, или почти готовые, образцы. В руке у него была закопчённая кружка с чем‑то, отдалённо напоминающим кофе. Увидев Сергея при полном параде, Дронов нахмурился.

– Что случилось?

Сергей молча показал рукой в сторону реки, где над утренним туманом уже покачивались мачты с княжескими стягами.

– К нам? – спросил Дронов, и в его голосе прозвучала скорее надежда, чем тревога.

– Не знаю. – Сергей пожал плечами. – Но даже если и мимо, в любом случае тормознут поздороваться.

Торопиться было некуда. Пока ладьи доплывут, пока пристанут к дебаркадеру или спустят лодки – пройдёт не меньше получаса. Сергей стоял у восточного входа, привалившись плечом к бревенчатой стене блокпоста, и наблюдал за оживающей крепостью.

На бастионах – он это видел – выполнялся свой алгоритм. Расчёты береговых пушек, не выказывая спешки, занимали места у орудий. Фитили не зажигали, но картузы с картечью лежали под рукой. На крыше – это он знал, хоть и не видел, – точно так же проверяли камнемёты и разворачивали пушки.

Лучники в башнях по частоколу тоже шевелились, занимая позиции. Все видели, что плывут свои. Но мало ли. На грех и грабли стреляют. Тем более, зная, какие сейчас нравы, даже от самых близких союзников можно ожидать чего угодно. Сегодня они братья, завтра – соперники. А послезавтра – враги. И каждый здесь это понимал.

Минут через пятнадцать из подъезда вышел генерал. Он был в парадном доспехе, шагал не спеша, прямой, как штык, и солнце играло на пластинах его брони, рассыпая блики по стенам. Сергей заметил, что Вера Степановна, выглянувшая на секунду с балкона, перекрестила мужа вслед.

Чуть раньше подтянулись витязи. Все пятеро, в парадных доспехах, с оружием на поясах, встали полукругом за спиной Сергея. Они знали, что делать, когда видят гостей. Не впервой. Магомед, щурясь от солнца, что‑то негромко сказал Вадиму, тот хмыкнул и поправил перевязь.

Генерал подошёл к Сергею, поздоровался за руку.

– Как сын? Как Анна?

– Всё хорошо, – ответил Сергей. – Спят ещё.

– Ну и слава Богу, – сказал Максимов и, помолчав, перевёл взгляд на реку. – Что думаешь? Сам Мстислав?

– Думаю, да, – кивнул Сергей. – Тринадцать ладей – это не посольство. Да флаг вроде его личный, вон, с хреновиной на конце.

– Значит, разговор будет серьёзный, – генерал приложил ладонь ко лбу на манер козырька, и тяжело, предвкушающе вздохнул.

Ладьи не стали причаливать, бросив якоря чуть приблизившись к берегу. С головной, той, что шла первой и несла на мачте самый большой стяг, спустили лодки – одну за другой. Сначала четыре, потом ещё четыре, потом ещё две. Десять штук.

В каждую садилось по четыре‑пять человек. Воины в кольчугах, при оружии, но без щитов – щиты оставили на борту. Гребцы брались за вёсла, и лодки, отчалив от ладей, выстраивались в цепочку и шли к берегу. Солнце уже поднялось над степью, и вода в реке блестела так, что приходилось щуриться.

Сергей стоял у края дебаркадера и вглядывался в лица. Человека на первой лодке он узнал сразу. На носу, выпрямившись во весь рост и придерживая рукой плащ, стоял Мстислав. Всё тот же – невысокий, сухощавый, с аккуратной тёмной бородкой и внимательными, чуть насмешливыми глазами. Одет он был не в походную кольчугу, а в богатый, явно парадный доспех: золочёные пластины поверх тёмно‑синей рубахи, на плечах – плащ с собольей опушкой, на голове – шапка с алым верхом.

– Мда… – пробормотал Сергей. – в такую‑то жару…

– И не говори… – поддакнул генерал.

Лодки одна за другой ткнулись носами в доски дебаркадера. Гребцы подняли вёсла, и Мстислав, легко перешагнув через борт, первым ступил на причал. Выпрямился, оглядел частокол, вышки, фигуры витязей в парадных доспехах, генерала с его орлом на груди, Сергея с летучей мышью – и улыбнулся. Широко, открыто, почти по‑мальчишески.

– Ну, здравствуйте, люди каменной крепости, – произнёс он звучным, хорошо поставленным голосом. – Давно не виделись. А у вас тут, я гляжу, без меня весело было.