— Буду, ласточка, — он обнял её, тихо рассмеялся. — Теперь-то, когда не нужно прятать, что на сердце лежит, наука совсем споро пойдёт!

— Что, сняла я камень с твой души? — улыбнулась Демира. — Небось с первой минуты страдал по мне, атаман?

— Я? — Хрюшины брови удивлённо приподнялись. — В тот вечер, когда ты пришла к нам, я напился так, что поутру ничего не помнил!

— Болтай больше! Всё ты помнил! — Она протянула руку, стряхнула упавший ему на плечо сухой берёзовый лист. — Ты хорошо знаешь здешние места, — сказала. — Сведи меня туда, где повыше, где солнца много. Помолиться хочу.

— Пойдём, — не возражал Хрюша, — научишь меня своей молитве.

Вернулись они к вечеру, наполненные ясным, благостным светом. Разбойники успели на стол собрать, выпить и закусить, здраво рассудив, что герои торжества могут и запоздниться, а душе потребен праздник немедленно. Пьяные, как всегда, Булат с Бардашом орали песню:

— На гряной неделе

Русалки сидели...

— Рано-рано! — дружно подхватывали разбойники.

— Сидели русалки

На кривой берёзе, — старались запевалы.

— Рано-рано! — весело вопили остальные.

— На кривой берёзе

У прямой дороги...

— Рано-рано!

— Просили русалки

И хлеба, и соли...

— Рано-рано!

— И хлеба, и соли,

И горькой цыбули...

— Рано-рано!

— Долгих лет атаману и его супружнице! — приветствовал Булат вошедших.

Звон кубков и возгласы здравиц взлетели к потолочным балкам. Зачинщик застольной опрокинул в себя кружку медовухи, утёрся и полез целоваться к брату и новой родственнице.

— Постой, погоди! — придержала его Демира. — Куда к оборванке такой с лобызаньями тянешься? Что же я такая на собственной свадьбе? — спохватилась, показывая на свои старые, застиранные штаны, на выгоревшую на солнце безрукавку. — Пойду, надену твой подарок! — сказала Булату. — Платье твоё.

— Ты бы тоже, атаман, — предложил Мирон, — приоделся.

— Дело говорит, братка, — поддакнул Халзан, — ступай, пошарься в сундуке.

— Пойдём, — Демира потянула его за руку, — потешим твоё войско. Хай подивятся на нас, красавчиков.

У Хрюши дорогой кафтан имелся, бархатный, красно-коричневый, расшитый золотыми монетами. Булатка, тряпичник и щёголь, навялил на базаре. Старший брат пьян был, нацепил, не глядя, а протрезвел — охнул:

— И куда я, петух такой расписной?

— Чем ты не доволен? — обиделся меньшой. — Ровно по тебе одёжа! Атаману пристало в богатом кафтане хаживать!

И нынче в самый раз пришлась братишкина подарёнка! Нарядился Хрюша, пошёл к Демире. Она успела одеться, не зашнуровалась только. Глянула через плечо, кивнула:

— Затяни!

Он шагнул к ней, обнял, коснулся губами обнажённой спины в вырезе корсажа, рука под юбку скользнула. Демира обернулась, толкнула его ладонью в грудь.

— Нельзя до свадьбы! — сказала строго.

Хрюша недоумённо оглядел её — сопит, смотрит серьёзно.

— Чего? — переспросил.

— Нельзя, говорю, — повторила Демира, — до свадьбы.

Атаман захлебнулся хохотом. Не в силах стоять, осел на сундук, стонал обессиленно, вытирая непрошеные слёзы. Отсмеялся, помог ей затянуть шнуровку. Глядя, как причёсывается Демира простым деревянным гребнем, хотел сказать, что в сокровищнице золотые заколки есть, выбирай любую, хоть все возьми, да вовремя осёк себя.

Она отринет золото, принесшее столько горя. Ей легче жирную жабу в волосы посадить, чем драгоценным цветком косу заколоть.

Нарядные, под рукоплескания и восторженные приветствия сошли они в трапезную. И до рассвета гуляла весёлая разбойничья свадьба. Разожгли высокий костёр во дворе, песни орали. Бардаш на дудке играл, не попадая спьяну пальцами, Мирон трещотку крутил, Булат стучал по котлу колотушкой. Отплясывали кто во что горазд, сапог не щадя. Хрюша с Демирой тоже жгли гопака, хохотали, обнимались со всеми, принимая заздравные речи, и медовуха лилась рекой.

Далеко за полночь поднялись к себе, шатаясь, хватаясь за перила. Пьяный атаман ничуть не лучше меньшого брата смотрелся. Как есть, дурак дураком, а кто, упившись, умён-то?

— Иди ко мне, милая, — в словах языком заплетаясь, Хрюша, однако, в шнуровке её платья не запутался, развязал.

— Сама! — буркнула Демира и с негожим для молодой жены непочтением отпихнула мужа — надёжу, подмогу и защиту. — Порвёшь красу такую!

— Ишь ты, краля! — растопырил пальцы атаман, к кровати шагнул, сел, снял сапоги, кое-как стащил порты, путаясь в штанинах.

Демира сбросила рубашку, и Хрюша, глупый и счастливый, толкнул любушку свою на кровать, навалился сверху, пьяненько хихикая, зацеловывая в упоении её лицо, плечи, грудь.

— Не так хочу! — запротивилась она. — Я сверху!

— С какой это радости? — Хрюша бесцеремонно подгрёб её под себя. — Я сверху!

Демира охнула, застонала, но не пожелала подчиняться, пихнула муженька в плечо, свалила, перекинул ногу через его бедро, хмыкнула довольно:

— Я победила!

— Да хренушки! — Хрюша рывком перевернул её, прижал к постели руки, качнулся на ней — уверенно, сильно, срывая ещё один сладкий стон с губ. — Я атаман! Я главный!

— А я-то кто? — Её тонкие пальцы скользнули ему под мышки, и Хрюша разжал тиски объятий, упал на спину, хохоча от щекотки. — Я атаманша! Я сверху! — заорала в восторге Демира, крепко сжимая коленями его чресла, погружая в себя, упиваясь властью, данной природой женщине над мужчиной.

И он оказался бессильным сбросить дерзкую наездницу, охнул, стискивая её талию, падая в тёмный колодец пряного густого блаженства.

Они исступлённо любили друг друга, с животной яростью выплёскивая отчаяние и боль прошлого, и получали острое, ни с чем не сравнимое наслаждение. И в разгаре этой бешеной скачки, в духоте и полумраке жарко протопленной комнаты что-то большое и чёрное шлёпнулось на нос Демире. Она вскрикнула, взмахнула рукой, потеряла равновесие, повалилась в сторону, увлекая за собой возлюбленного. Не удержались на краю кровати, полетели вниз молодые супруги, крепко приложились об пол, застонали от удара и блаженной волны, накрывшей их с головой.

— А-а-а! — заверещала Демира. Опять что-то шлёпнулось на её голое плечо, поползло по спине.

— Тише, горячка, тише! — хохотал довольный Хрюша, прижимая её к деревянным половицам. — Эк тебя разобрало! Хорошо, а?

— Лампаду зажги! — взвыла она. — Боги всесильные, да слезь с меня! Что тут за напасть окаянная?!

Она всё же потрезвее была и, покуда Хрюша соображал, выбралась из-под него, подбежала, схватила свечу, стоявшую на окне, и зажгла висевшую на стене масляную лампу.

И тут же в руки ей, в лицо бестолково ткнулось что-то, захрустело, зажужжало.

— Ах, собачье отродье! — выругалась Демира. — Атаман, ты двухвосток обещал! А это что?

По комнате кружили жуки, летели на свет лампы, наталкивались на людей, шлёпались на пол, переворачивались, ползли, опять расправляли лакированные блестящие крылья, поднимались к потолку и падали вниз.

Булатка поздравил старшего брата в своём духе, сбегал тайком в лес и натряс с берёз в кринку весенних хрущей. Самое время было, в деревнях ребятишки завсегда жуками игрались, вот и он догадался веселье устроить. И пока молодые супруги предавались любовным утехам, выпустил добычу свою в горницу, а сам за дверью подслушивал, рот рукой закрывая, чтобы в полный голос не расхохотаться и себя не выдать.

— Ну, погоди, засранец, я тебя вздую! — пригрозил Хрюша.

Из коридора послышался глумливый смешок и затопотали по половицам подковы сапог, спеша покинуть место преступления.

— Поймаю, жопу надеру! — рявкнул атаман и шагнул к двери.

— Стой, не надо! — Демира гибкой лозой обвилась вокруг него, остановила. — Боги с ним, брось! Дурня не переделаешь! Зато, — расхохоталась она, — век эту ночь помнить будем! У меня до сих пор трещит затылок!

— А я все локти ободрал об пол, — добродушно отозвался Хрюша, — но ведь хорошо было, а?

Демира встрепала его кудри и крепко поцеловала.