— Тут был наш дом, — голос Демиры прозвучал глухо, омертвело.

Она сошла с дороги, замедлила шаги, вглядываясь под ноги, ища останки убитого мира, прежней жизни, полной радости простого труда.

Выжженая земля хранила молчание. Солдаты, зачищающие селение, хорошо потрудились, чтобы и малого следа не осталось от жилища родоначальника племени. Пожар здесь лютовал особенно яро, слой жирной золы лежал повсюду, и даже бурьяны не росли. Но старый колодец со сгоревшими стенками сруба, полузасыпанный, грязный, остался последней памятью, последним вздохом погибшей деревни.

— Помнишь это место, Далер? — тихо, сдавленно спросила Демира.

— Помню, — ему тоже трудно давались слова, — ты тогда дала мне утирку. Я берегу её. И в эту дорогу с собою взял. На дне мешка лежит, как амулет на удачу. Может, потому и жив остался, простудившись в ледяной реке, что твоя подарёнка при мне была.

— Может, и поэтому, — безразлично согласилась Демира.

Опустилась на колени подле ослепшего чёрного колодца и долго простояла так, склонив голову, молясь или плача, Далер не видел. В сторону отошёл, дал ей побыть одной. Потом Демира поднялась, подошла к нему. Лицо её изменилось. Глаза отражали душевную муку, но она будто стала глубже, упряталась внутрь, не испепеляла взглядом, от которого хотелось бежать прочь.

— Помнишь, где со мной рассвет встречал? — спросила.

— Я всё помню! — Далер хотел ответить спокойно, а голос сорвался, не повиновался ему.

— Пойдём туда, — позвала Демира.

Они прошли через брошенное поле, топча седые стебли полыни, изжелтевшие поникшие космы лебеды, обходя высохшие кусты чертополоха с фиолетовыми шишками колючих цветов. Среди сорных трав попадались редкие, слабенькие колоски пшеницы, выросшие из уцелевших зёрен старой пашни. И опять сознание Далера крутило, терзало то неизбывное, так часто приходящее во снах. Как шагал он по сжатой ниве в тихое утро, дивясь желанию следовать за жрицей Солнца, чудной девушкой, изрекающей странные слова и верящей в то, что ему непостижимо.

Вышли на обрыв над рекою. Стояли, как тогда, он впереди, она в двух шагах за его спиной. Неярко, прижмурив усталое око, светило осеннее солнце. Ветерком повеяло, освежило приятной прохладой. Внизу вода неспешно качала на ряби волн лоскуты облетевших листьев.

— Демира! — Далер смотрел в белое небо, и слова вырвались стоном, мольбой исстрадавшегося сердца прежде, чем он осознал их смысл: — Что ты сделала со мной тогда, сделай снова!

И тотчас же почувствовал мягкую силу её рук на своих плечах, а затылком — касание тёплых губ. Он стремительно обернулся, думая, что увидит её, как тогда, на расстоянии, не сделавшей движения ему навстречу, но она стояла рядом, и её ладони грели его взаправду, не магическим фокусом, не плодом его фантазии.

В следующий миг она закрыла ему рот ладонью, прося молчания этим жестом, потом притянула к себе и поцеловала, легонько, нежно. Так, с терпкой горечью, невесомо целуют, навсегда прощаясь, отсекая от себя. И он понял, а потому не сделал встречных движений, позволяя ей творить то, что считала нужным.

Но отняв губы от его губ, Демира не отстранилась, не ушла. Осталась стоять, тесно к нему прижавшись.

— Я не могу свершить то, что раньше, — неутешной печалью полнился её тихий голос, — иссяк во мне чудесный свет, Далер. Ты надеешься, что однажды я буду с тобой? Не жди, не надейся. Когда всё кончится, я останусь одна, — и, упреждая его вопрос, ответила: — Братья пойдут своей дорогой, и все в отряде тоже своей. Нас объединила боль потерь и жажда возмездия. Но когда месть свершится, человек больше не идёт её тропой. Я хочу забыть всё и начать жить заново.

— Я пойду с тобой! — горячо отозвался Далер. — Нешто дорога твоя столь узка, что мне не встать рядом?

— Каких безумств ты невольник? — простонала Демира. — Я спросила тогда и теперь повторяю! Как случилось, что встреча со мной спутала мысли твои и намеренья? Как ты сбился с пути своего и вслепую бредёшь по чужому?

— Я полюбил тебя, Демира, — спокойно и просто признался Далер.

— Кого ты полюбил? — Она подняла голову и смотрела теперь ему в глаза. — Меня? Или жрицу Солнца? Девушку, которая не побежала за тебя замуж, польстившись на сытую жизнь, красные сапожки и расшитые платья? Что я равнодушно отвергла союз с тобой, желая служить богу света, а не мужчине, не это ли подогревало твою кровь, Далер?

— Так уж и равнодушно отвергла? — Он сдвинул брови в притворной обиде, встряхнул легонько её за плечи. Как легко, оказалось, принять её близость, точно всегда так было.

— Не так уж и равнодушно, — Демира не запиралась, улыбнулась ответно. — Сказать по правде, зацепил ты меня, Далер, всколыхнул душу. Ты ведь тоже не как все оказался. Ты слушал меня, как себе равную, и моей прихоти подчинился, молиться рассвету пошёл со мной. Я думала о тебе всю неделю, до той поры, как, — она осеклась и с трудом закончила, — пришли солдаты.

— Надумала чего? — живо спросил он, отвлекая, не давая страшным воспоминаниям схватить её в когти.

— Надумала, Далер, — честно созналась Демира, — с пути заведомого сходить не чаяла. Лучше бы не приезжал ты, не мутил мне голову. Но я хотела тебя увидеть ещё раз. Понимала, встреча с тобой грозит ненужными мыслями, а всё равно хотела. Думала, справлюсь, ведь крепка моя вера, десять лет я провела в храме Солнца и вскоре навсегда вернусь в него... А прежде, чем уйти к богу, хотелось мне тебя ещё увидеть...

— Ни в какой бы храм ты не вернулась, — уверил Далер.

— Да надоела бы я тебе вскоре. — Она продолжала стоять близко, грелась теплом его рук. — Что связывало нас, Далер? Что ты ко мне почувствовал, что ты называешь любовью? Свою одержимость — обрести то, что не тебе предназначено? Наперекор предначертанному пойти, не как у всех чтобы было? А потом-то что? Наскучила бы я тебе, так и маялся бы всю жизнь, работал на прокорм жене да ребятишкам.

— Да я люблю тебя, Демира! — простонал Далер в досаде, что она не слышит его, не желает понять.

— Кого, — снова спрашиваю, — ты любишь? — Демира невесело рассмеялась. — Ту жрицу Солнца, недосягаемую, непонятную? Или меня, теперешнюю? Взгляни на мои руки, Далер, они в крови по локоть! В глаза мне посмотри: в них нет больше света! В душе моей вечная ночь! И каждое утро, просыпаясь, я не понимаю, где я, что вокруг! Всё, точно нескончаемая песнь скальда о ком-то, но не обо мне! А я её слушаю! Я не своей жизнью живу, Далер! И братья! Ты знаешь, сколько мужчин брали меня? Теперь вот братья! И что же, ты за ними, как собака, доедать бы стал?

— Совсем себя с грязью-то не мешай! — осадил её Далер. — Прежде полна была достоинства, а нынче что же, с обглоданной костью себя равняешь? Небось, не братьев воля, а твоя, что ты с ними, с обоими?

— Моя, — согласилась Демира, — но не по любви это. От отчаяния. От того, что нам так легче, втроём, чем по одиночке.

— Видел я, как ты на них смотришь! — ревниво возразил Далер. — Что говоришь им, как о них заботишься! Не ври мне, Демира, что не по любви с ними!

— То другая любовь, Далер, — созналась она, — не та, что бывает, когда сердца чисты и руки кровью не замараны. Не дай боги познать тебе такую любовь. Пойдём. — Она шагнула с берега, потянула его за собой. — Ещё в храм подняться хочу с главного входа, сказала, — а после на рудник пойдём. И не мечтай больше! — твёрдо закончила напоследок. — Не была я твоей и не буду никогда! Так сложилось и не поменять!

— Посмотрим! — не уступил Далер.

Заметно полегчало Демире, как всякий раз бывает с человеком, когда к месту упокоения родных приходит. Может, земля родная сил придала, а может, предвкушение того, что задумала сделать. И Далер повеселел. Всё пустяки, мелкая монета: её падение, её мужчины, даже её одержимость местью. Она жива, это главное. И не порвались тонкие ниточки, давно и случайно, но крепко связавшие их. Она, живя долгое время в уверенности, что он предатель, он обрушил на неё неизгладимое горе, он виновник всех её потерь, сумела отмести от себя чёрную ненависть и вновь доверяет ему как другу.