Она играла, закрыв глаза, представляя себе не эту ледяную улицу, а теплую детскую, где в кроватке, под присмотром няни, мирно посапывал её ребенок. Эта мысль грела её изнутри, позволяя пальцам бегать по грифу, не чувствуя обморожения.

Сквозь пелену снега и собственных эмоций она не сразу заметила, как кто-то остановился прямо перед ней, нарушив границу её звукового кокона.

Виктор Крид казался неуместным на этой улице, как дорогой рояль на скотобойне. Широкоплечий, рослый блондин, он стоял посреди бурана в безупречно сидящем строгом костюме, словно погода не смела касаться его своими мокрыми лапами. На его лице, несмотря на ночное время и отсутствие солнца, были очки-авиаторы. Их темные линзы скрывали холодный расчет голубых глаз, отражая лишь вихри снежинок.

Музыка оборвалась на высокой, дрожащей ноте. Девушка замерла, смычок завис в воздухе. Она узнала его. Бывших работодателей такого уровня не забывают.

Крид медленно, почти театрально снял кожаную перчатку. На его губах появилась улыбка — та самая, которую можно было бы назвать милой, если не знать, кто за ней скрывается. Это была добродушная улыбка хищника, который уже сыт и может позволить себе поиграть в благородство.

— Я держу слово, — его голос был ровным, спокойным, прорезающим шум ветра. — Мои люди не нуждаются, даже когда выходят на… пенсию.

Он протянул руку. Между его длинными пальцами была зажата карта. Не пластиковая, а металлическая, тяжелая, черная, без имени и номера — только чип и бесконечный лимит. Цена её прошлого. Цена её молчания. Цена безопасности того самого ребенка, что спал сейчас в тепле.

Её пальцы, онемевшие от холода и напряжения, коснулись ледяного металла карты.

Виктор Крид еще раз мило, почти по-отечески улыбнулся ей, кивнул, словно подтверждая завершение транзакции, и сделал шаг назад. Метель тут же сомкнулась за его широкой спиной. Он не ушел, он словно растворился в белой мгле, исчез, как призрак, оставив после себя лишь запах дорогого, стерильного одеколона и тяжесть платины в её руке.

Осенний ливень полоскал марсельский порт третьи сутки подряд, превращая каменные ступени старой гавани в скользкие серые водопады, по которым в мутную морскую воду несло окурки, обрывки газет и пустые пачки из-под дешёвых сигарет. В кабаке у рыбного ряда было темно и сыро, от нагретых батарей поднимался тяжёлый дух мокрой шерсти, а с кухни тянуло пережаренным чесноком и мидиями в винном соусе. Хозяин заведения, грузный провансалец с седыми усами, лениво протирал стойку влажной тряпкой и то и дело косился на угловой столик у запотевшего окна, где второй час кряду убывала пузатая бутылка нормандского кальвадоса.

Пьер Дюбуа крутил в пальцах низкий толстостенный стакан, наблюдая за тем, как жёлтый свет уличного фонаря дробится в янтарной жидкости. Дождь за стеклом действовал успокаивающе, хотя старый шрам, пересекавший левую бровь и уходивший через скулу к самому углу рта, привычно тянуло на перемену погоды. Француз никуда не спешил. После весенней командировки на юг Судана у него оставалось достаточно денег, чтобы не дёргаться по пустякам, снимать приличную комнату с видом на черепичные крыши и по утрам пить нормальный кофе, не проверяя предварительно, нет ли под днищем машины магнитной мины.

Его собутыльник придерживался совершенно иного взгляда на текущее положение дел.

Красавчик сидел напротив, развалившись на скрипучем венском стуле с таким видом, словно этот прокуренный припортовый гадюшник был как минимум закрытым клубом в Монако. Даже промозглая марсельская сырость не смогла испортить его пижонского лоска: светлые густые волосы были аккуратно зачёсаны назад, открывая правильное, чуть нахальное лицо без единой морщины, а под расстёгнутой кожаной курткой тонкой итальянской выделки виднелась тёмно-синяя шёлковая рубашка, распахнутая ровно настолько, чтобы женская половина человечества могла оценить гладкую загорелую грудь. Наёмник скучающе подбросил на ладони тяжёлую серебряную зажигалку, поймал её на лету и страдальчески вздохнул, проводив долгим масляным взглядом племянницу бармена, уносившую поднос с грязной посудой в сторону кухни.

— Клянусь всеми святыми, Пьер, ещё два дня такой жизни, и я пойду сдаваться в монастырь, — протянул блондин, поворачиваясь к старшему товарищу и картинно закатывая голубые глаза. — Желательно в женский, конечно, где-нибудь под Авиньоном, потому что в мужском у меня от постных рож и молитв окончательно испортится цвет лица. Ты посмотри на эту девчонку у стойки. Какие бёдра, какая походка, какой изгиб шеи, когда она поправляет передник! Это же чистая поэзия во плоти, живой рубенсовский шедевр, а я вынужден сидеть тут с тобой, нюхать жареную камбалу и считать медяки в кармане, потому что кое-кто слишком долго ждёт вестей от начальства.

— Никто не заставлял тебя спускать восемь тысяч франков за одну неделю в Ницце, — спокойно заметил Дюбуа, делая небольшой глоток яблочного бренди и ставя стакан на кружок из прессованного картона. — Я тебе сразу сказал, чтобы ты не снимал тот номер в «Негреско» и не связывался с близняшками из варьете. У тебя деньги в руках держатся хуже, чем вода в дырявом решете, Лях.

Молодой наёмник мгновенно подался вперёд, и его холёное лицо вспыхнуло праведным негодованием, отчего он стал похож на оскорблённого в лучших чувствах гвардейского корнета.

— Да сколько можно повторять, чёрт побери, что я не поляк! — возмущённо прошипел блондин, стукнув ладонью по мокрой столешнице так, что пепельница подпрыгнула. — У меня бабка из Лиона, а дед всю жизнь виноградники под Бордо держал! То, что я три года назад в Варшаве увёл жену у заместителя военного атташе и мне пришлось прыгать со второго этажа в кусты сирени в одних кальсонах, ещё не делает меня уроженцем Кракова! Вы с Турком прилепили ко мне это дурацкое прозвище, а теперь каждая собака в конторе думает, что я по ночам ем бигос и молюсь на портрет Пилсудского!

Пьер усмехнулся одними уголками губ, глядя на то, как приятель гневно поправляет воротник рубашки. История с польским дипломатом действительно наделала много шума в узких кругах, особенно когда выяснилось, что неугомонный ловелас умудрился прихватить с тумбочки рогоносца не только свои часы, но и коробку отличных гаванских сигар, которыми потом угощал всю группу на пересылке в Бриндизи.

— Ладно, не кипятись, — миролюбиво произнёс Шрам, пододвигая бутылку к краю стола. — Называй себя хоть испанским грандом, сути это не меняет. Близняшки уехали в Милан с каким-то банкиром, а ты сидишь в Марселе и пьёшь за мой счёт.

— Между прочим, это было лучшее вложение капитала в этом квартале, — мгновенно остыв, самодовольно ухмыльнулся Лях и плеснул себе кальвадоса на два пальца. — Ты бы видел, что вытворяет младшая, когда выпьет шампанского с клубникой. У неё родинка вот тут, чуть ниже поясницы, и такая гибкость в позвоночнике, что любой гимнастке из цирка впору удавиться от зависти. Жизнь коротка, старик. Мы завтра можем словить шальную пулю в какой-нибудь пыльной канаве, где из всех развлечений будут только скорпионы да дизентерия, так какой смысл копить бумажки под матрасом? Женщин надо любить, пока кровь горячая, а деньги придумали только для того, чтобы красивым девочкам было не скучно с нами завтракать.

— Красивая философия, — согласился Дюбуа, потянувшись к внутреннему карману своей потёртой кожаной куртки за сигаретами.

Когда пола куртки отошла в сторону, в тусклом свете бра под левой подмышкой ветерана матово блеснула тёмная сталь старого бельгийского «Браунинга Хай-Пауэр» в разношенной оперативной кобуре из мягкой телячьей кожи. Пьер любил этот пистолет за безотказность, плоскую рамку, которая совершенно не оттягивала плечо при долгой носке, и двухрядный магазин на тринадцать патронов. Оружие было доведено до ума хорошим мастером ещё в те годы, когда Дюбуа носил сержантские нашивки: предохранитель увеличен под быстрый сброс большим пальцем, магазинный разобщитель удалён, чтобы спуск стал коротким и сухим, а ореховые щёчки рукояти за десяток лет так притёрлись к ладони, что пистолет казался естественным продолжением руки.