Зверь развернулся на единственный источник огня. Ослепшая, изуродованная морда оказалась прямо перед лицом наемника — в полутора метрах. Из черной пасти пахнуло могильным тленом и раскаленной медью, чудовищная лапа с тридцатисантиметровыми когтями взметнулась для сокрушительного удара, способного перерубить человека в экзоскелете пополам.

В эту долю секунды Дюбуа не отступил ни на дюйм.

Левая рука наемника плавно легла на спуск подствольного гранатомета. Ствол ВОГ-25 уткнулся прямо в раззявленную пасть чудовища, под висящие лохмотья языка, туда, где за пробитым нёбом начиналось основание перебитого радиацией черепа.

— Спи, ублюдок, — хрипло прорычал Шрам сквозь зубы.

Бах!

Выстрел подствольника в упор прозвучал как удар корабельного колокола. Граната сработала мгновенно, не успев даже взвестись на боевой радиус — кинетический взрыв разнес затылочную кость шатуна изнутри, выбив сноп костяных осколков, черной сукровицы и сгустков серого мертвого мозга через выбитые глазницы.

Чудовищный импульс запрокинул трехтонную тушу назад. Медведь конвульсивно дернул всеми четырьмя лапами, царапая когтями сырой воздух, и с глухим, потрясшим все здание ударом рухнул на развороченный пол цеха.

Аномальное свечение в его разорванном боку на мгновение вспыхнуло ослепительным изумрудным огнем, после чего начало медленно, неохотно угасать, оседая тяжелым слоем сизой копоти на остывающем радиоактивном мясе.

В цехе повисла тяжелая, гулкая тишина, нарушаемая лишь шипением горящего пластика на броне Дюбуа да частым, надсадным кашлем выбиравшегося из-под завала Докера. Пьер опустил дымящийся пулемет, выщелкнул пустой барабан и тяжело привалился спиной к полуразрушенной печной кладке, жадно хватая ртом фильтрованный воздух. Охота была окончена.

Тяжелая туша продолжала шипеть, словно раскаленная чугунная чушка, брошенная в чан с мыльной водой. Запах стоял такой, что даже сквозь угольные прокладки респираторов пробивалась удушливая смесь паленой шерсти, серы и сладковатой трупной гнили. Воздух над поверженным гигантом заметно дрожал, преломляя свет аварийных фонарей, а пыль на полу вокруг брюха спеклась в сплошную стекловидную корку.

Докер, кряхтя и матерясь на отборном кокни, выбрался из-под заваливших его кирпичей, отряхнул колени и первым делом проверил защелку на барабане гранатомета.

— Твою мать, Пьер, — прохрипел англичанин, сплевывая на битый бетон розовую от кирпичной крошки слюну. — Ты в следующий раз предупреждай, когда решишь устраивать подрыв в упор. У меня до сих пор в левом ухе колокола звенят так, будто я на воскресной службе в Вестминстере стою.

— Скажи спасибо, что уши на месте, а не размазаны по этой стенке, — отозвался Бранислав, бесшумно подходя к мертвому медведю со стороны затылка. Хорват пнул массивную лапу носком тяжелого ботинка: туша даже не качнулась, оставшись лежать неподвижной серой горой. — Чистая работа, сержант. Мозги вынесло через уши, черепная коробка пустая.

— Хватит трепаться, — перебил их Дюбуа, опуская еще горячий пулемет на землю и вытирая испачканный в саже щиток шлема. — Дозиметр щелкает на семидесяти рентгенах. Через двадцать минут наши комбезы наберут столько дряни, что на базу придется ползти через дезактивационную камеру в одних трусах. К тому же грохот стоял на весь Рыжий лес — сюда уже наверняка тянутся все окрестные шакалы. За работу.

Ван Дейк молча снял со спины тяжелый ранец, достал толстые прорезиненные фартуки с освинцованной подкладкой и бросил один французу. Голландец действовал без лишних эмоций, как привык работать на китобойных судах в юности: быстро завязал тесемки на пояснице, натянул поверх тактических перчаток длинные рукавицы из грубой сыромятной кожи и извлек из ножен широкий разделочный тесак с пилкой на обухе.

Срезать шкуру с загривка оказалось каторжным трудом. Мертвая ткань на холке шатуна намертво срослась с гравитационным шлаком, образовав нечто среднее между задубевшей буйволиной кожей и асфальтом. Клинок ван Дейка визжал, натыкаясь на вросшие базальтовые осколки, из-под лезвия летели сухие искры, а из надрезов вместо крови сочилась густая, маслянистая сукровица цвета машинной отработки.

— Держи с этой стороны, — пропыхтел голландец, упираясь коленом в мертвое плечо звера. — Тут жила толщиной в мою руку, обычным лезвием не перехватить.

Пьер подошел ближе, перехватил тяжелый охотничий тесак обеими руками и с размаху вогнал его в основание черепа, подрубая шейные связки. Мышцы подались с глухим, чавкающим треском. Работая в четыре руки, наемники за десять минут содрали полутораметровый пласт фонящей шкуры, обнажив черное, испещренное белесыми радиационными язвами мясо. Бранислав ловко подхватил тяжелый лоскут щипцами и упаковал его в первый свинцовый контейнер, с натугой затянув винтовые зажимы на крышке.

— Теперь самое веселое, — пробормотал Шрам, подходя к раздутому, словно пивная бочка, брюху зверя.

Кожа на животе мутанта была натянута до предела и просвечивала тусклым, ядовито-зеленым светом, будто внутри тлела связка химических фальшфейеров. Француз присел на корточки, примерился и осторожно, одним длинным вспарывающим движением снизу вверх провел лезвием по белой линии живота.

Раздался шипящий свист, напоминавший звук пробитого парового котла. Из рассеченной плоти хлынул фонтан черной пузырящейся желчи, от которой серый бетон пола мгновенно задымился и пошел едкими пузырями. Вонь ударила с такой силой, что Докер, стоявший на стреме у входа, согнулся пополам и судорожно закашлялся в кулак.

— Матерь божья… — выдохнул англичанин, не оборачиваясь. — Будто в скотомогильник бросили фосфорную гранату. Вы там быстрее ковыряйтесь, парни, у меня фильтр уже забивается этой тухлятиной.

Дюбуа, не обращая внимания на смрад, раздвинул края раны сапогом.

Анатомия у зверя отсутствовала напрочь. Внутри гигантской утробы не было ни привычного желудка, ни кишечника — внутренности спеклись в единый колоссальный мускульный мешок, напоминавший тигель металлургической печи. Стенки этого мешка покрывала толстая корка застывших солей и перетертых костей мутантов, а на самом дне, в луже светящейся сукровицы, лежало то, ради чего яйцеголовые на Янтаре готовы были продать душу.

Там, мерцая в клубах ядовитого пара, россыпью лежали артефакты.

Они не растворились в кислоте: чудовищное давление и радиационный фон лишь отполировали их грани, сплавив сгустки чистой энергии в плотные, тяжелые образования.

— Тащи зажимы, Бранислав, — глухо бросил Пьер, протягивая руку назад.

Хорват подал длинные стальные щипцы с термостойкими губками. Шрам аккуратно, стараясь не раздавить спекшуюся оболочку, подцепил первый кусок. Это была крупная «грави» — тяжелый, похожий на смятую металлическую фольгу шарик, вокруг которого воздух дрожал мелкой упругой рябью, отталкивая капли падающей желчи. Француз опустил находку во второй свинцовый бокс, где на дне лежала подушка из силикагеля.

Следом пошли три «огненных шара». Эти артефакты дышали сухим, нестерпимым жаром, светясь изнутри рубиновыми прожилками, и металл щипцов мгновенно нагрелся так, что захрустела резина на рукоятках. Затем из потрохов извлекли пять «капель» — гладких, полупрозрачных каплевидных кристаллов с мутной багровой сердцевиной, и еще четыре плотных гравитационных образования помельче, похожих на полированные серые гальки.

Всего тринадцать штук. Чистых, не тронутых поверхностным выветриванием, закаленных в утробе чудовища до состояния монолитного стекла.

— Тринадцать, — ухмыльнулся ван Дейк, отирая лезвие тесака о пук жухлого бурьяна. — Несчастливое число для суеверных дураков. Но для нас — чистый золотой дождь. Яйцеголовые в бункере от восторга слюной подавятся.

— Крышку закрывай, Питер, — оборвал его Дюбуа.

Замки контейнера с глухим лязгом встали на упоры. Свинцовые стенки толщиной в два пальца мгновенно приглушили бешеный треск дозиметров, вернув стрелки приборов в относительно безопасную желтую зону. Ветераны быстро побросали перепачканные фартуки прямо на тушу, облили останки медведя двумя литрами бензина из фляг и чиркнули спичкой. Высокое рыжее пламя с гулом взметнулось к перекрытиям цеха, пожирая облезлое мясо и поднимая к разбитой крыше клубы черного жирного дыма.